# Мы над собой не властны

Мэтью Томас

Впервые на русском – книга года, по мнению New York Times и Esquire, «лучшая семейная сага со времени выхода „Поправок“ Джонатана Франзена» (Entertainment Weekly) и мгновенный бестселлер. Итак, познакомьтесь с Эйлин Тумулти. Она родилась в бедном районе Квинс и работает медсестрой, но хочет от жизни большего. Она надеется, что ее муж, талантливый молодой ученый, поможет ей осуществить ее мечту. Но Эд Лири не рвется вверх по служебной лестнице, не хочет рисковать с покупкой нового дома, не спешит делать карьеру. И постепенно Эйлин понимает, что его нерешительность имеет не только психологические корни, что все гораздо серьезнее…

© М. Лахути, перевод, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство Иностранка®

* * *

> Почти каждый год выходит в свет очередной великий американский роман. В этом году – сага о жизни американской семьи ирландского происхождения, бесхитростная, но эмоционально насыщенная, к ее персонажам невозможно остаться равнодушным.

> Entertainment Weekly / The Must List

> Захватывающая семейная сага. Пожалуй, лучшая со времени выхода «Поправок» Джонатана Франзена.

> Entertainment Weekly / Grade: A

> Роман «Мы над собой не властны» – необычайно сильная книга. Образ Эйлин Лири – матери, жены, дочери, возлюбленной, медсестры, заботливой сиделки, ценительницы виски, честолюбивой мечтательницы и закоренелой хранительницы традиционных ценностей – прочно войдет в историю американской литературы.

> Чад Харбах

> Человеческий мозг – такая же загадка, как и сердце. Автор романа «Мы над собой не властны» Мэтью Томас блистательно исследует обе эти тайны и в то же время препарирует средний класс Америки двадцатого века. В этой книге есть всё: как мы живем, как любим, как умираем, как преодолеваем невзгоды. Здесь и эпический размах, и милые мелочи, как во всяком произведении большой литературы. Когда читаешь настолько прекрасную книгу, невольно чувствуешь себя пигмеем по сравнению с автором, и в то же время она поднимает ввысь.

> Джошуа Феррис (автор романов «И не осталось никого» и «Безымянное»)

> Скажу напрямик: в романе «Мы над собой не властны» – правда, вся правда и ничего, кроме правды. С такой книгой хорошо уютно устроиться на диване и на несколько часов забыть обо всем на свете, а занимаясь другими делами, невольно то и дело возвращаешься к ней и почитываешь урывками. Истинно эпический роман в лучшем смысле этого слова, вместивший в себя все душераздирающее великолепие Америки двадцатого столетия. В каждой строчке виден беспощадный гений автора и его большое человеческое сердце. Впечатление от книги не просто мелькнет яркой вспышкой на темном небосклоне, а останется с вами надолго после того, как вы, перевернув последнюю страницу, отдадите книгу читать своим близким. Литература жива, пока есть такие книги, как «Мы над собой не властны», и такие писатели, как Мэтью Томас.

> Чарльз Бок

> В своем дебютном романе Мэтью Томас с удивительной мощью, наблюдательностью и мастерством показывает жизненный путь женщины из среды ирландского рабочего класса… В книге ярко отражено развитие американского общества в двадцатом веке. Правдивость человеческих чувств в сочетании с масштабностью и великолепной фактурой оставляют незабываемое впечатление.

> Publishers Weekly

> В романе «Мы над собой не властны» великолепно описаны взаимоотношения классов, честолюбивые родительские мечты и реакция человека на внезапно обрушившееся несчастье. Книга такая же страстная, самоотверженная и яркая, как ее главная героиня Эйлин, на которой держится вся семья.

> Джим Шепард

> Дебют большого мастера.

> Vanity Fair

> Потрясающий дебютный роман… Правдивая и очень личная история семьи берет за душу… невероятно жизненный главный герой… пристальный взгляд автора при богатом событиями сюжете и метко очерченных образах персонажей-ирландцев с их страхами, мужеством и несокрушимым апломбом… Удивительно ярко и притом на редкость достоверно мистер Томас раскрывает в мельчайших подробностях самый страшный кошмар любого нейробиолога… Прочтя сотню насыщенных стремительным действием страниц, словно проживаешь целую жизнь и начинаешь на многое смотреть по-другому. Точка зрения читателя меняется вместе с мировосприятием персонажей, совсем как в реальной жизни… Одна из самых откровенных книг о любви между безнадежным больным и человеком, который о нем заботится. Об эмоциональных аспектах подобных отношений рассказывает великий франко-немецко-австрийский фильм «Любовь», однако мистер Томас беспощадно реалистичен и в то же время ясно показывает глубокое чувство, связывающее между собой две родные души.

> New York Times

> Удивительной силы книга… Тонкая наблюдательность автора зачаровывает читателя, повествование держит и не отпускает. Эпического масштаба картина американского общества конца двадцатого века приглашает нас в путешествие, исполненное глубокого смысла.

> People

> Дебютный роман многообещающего автора Мэтью Томаса предваряет цитата из шекспировской трагедии «Король Лир», давшая название всей книге: «Мы над собой не властны: если тело / Страдает, то и разум не в порядке». В пьесе эти слова насыщены подспудной иронией: Лир, подыскивая причину отказа герцога Корнуэльского явиться по его приказанию, невольно предрекает собственную судьбу. Разум короля останется наг, как и тело, личность его разрушится, и даже речь покинет Лира, оставив лишь мучительно простые последние слова.

> Ни для кого не секрет, что в романе «Мы над собой не властны», включенном в лонг-лист литературной премии «Гардиан» за дебютную книгу, речь идет о страшной болезни Альцгеймера, наступившей в сравнительно раннем возрасте, – это становится ясно после нескольких первых глав. Начинающие авторы часто рассказывают о становлении личности; реже случается увидеть в дебютном романе ее медленный распад. В книге рассказана история целой семьи – начиная с детства Эйлин Тумулти в нью-йоркском семействе выходцев из Ирландии, ее свадьбы с Эдмундом Лири и рождения их сына Коннелла.

> Подобно Джону Апдайку в цикле романов о Кролике, Томас исследует жизнь простых американцев, для кого серьезная болезнь может стать не только испытанием, требующим огромной затраты времени, сил и любви, но и настоящей катастрофой в финансовом плане. Если человек не успел заработать хорошую пенсию или не оформил подходящую медицинскую страховку, его ждет полное разорение. Эйлин бережет каждый доллар. Цепляясь за извечную «американскую мечту», она стремится отдать сына в престижный университет и переехать в роскошный особняк. Ее преследует навязчивый страх оказаться в «плохом» районе. Эйлин с Эдом далеко не бедствуют: он – преподаватель в колледже, она – старшая медсестра. Казалось бы, семья преуспевает, но благополучие это шаткое. Томас постепенно и очень тонко показывает, как общинная, хоть и трудная жизнь времен детства Эйлин сменяется изолированностью, раздробленностью общества, где каждая семья до последнего скрывает свои беды от окружающих.

> Потрясающе показано, как протекает у Эда Лири болезнь Альцгеймера. Читатель вместе с женой и сыном Эда постепенно осознает всю глубину несчастья. Автор повествует об этом беспощадно, однако ни в коем случае не равнодушно. Мы словно вместе с Эдом ведем отчаянную борьбу против неумолимо надвигающегося распада личности. Коннелл, который всегда был с отцом ближе, чем с матерью, вынужден понять и принять, что взросление не добавит их отношениям новой глубины, а, напротив, будет мало-помалу отнимать у него близкого человека.

> The Guardian

> Наверное, самый трагический момент в пьесе Шекспира «Король Лир» – когда Лир, уже теряя рассудок, выкрикивает: «Спаси, благое небо, от безумья! Дай сил: я не хочу сойти с ума!» Отголоски этого ужаса звучат в удивительном по своей мощи дебютном романе Мэтью Томаса «Мы над собой не властны», где один из главных героев в 51 год становится жертвой болезни Альцгеймера.

> «Что нам делать?» – спрашивает Эд Лири, услышав диагноз.

> «Нести свой крест с достоинством – вот что», – отвечает его жена Эйлин Лири.

> Разумеется, это недостижимо. Врач говорит Эйлин: «Его болезнь победить невозможно, и она поражает не только самого больного. Страдают и жена или муж, и дети, и друзья»

> Врач прав только отчасти. Ничто не может сломить Эйлин, главную героиню этого масштабного романа, охватывающего жизнь нескольких поколений. Эйлин – на редкость привлекательный персонаж. Умная, ранимая, работящая, мужественная и отзывчивая – читая о ней, мы и восхищаемся, и болеем за нее душой.

> Однако было бы несправедливо назвать этот роман всего лишь повествованием о болезни Альцгеймера. Эта книга – хвала человеческому духу, его стойкости и торжеству любви над всеми жизненными невзгодами.

> The Washington Post

> Мэтью Томас в своем дебютном романе «Мы над собой не властны» знакомит читателя с девятилетней Эйлин Тумулти в 1951 году, когда ей выпало на долю заботиться о сильно пьющих родителях. Мать предостерегает ее: «Никогда не влюбляйся. Только сердце себе надорвешь».

> На протяжении более шестисот страниц читатель проживет вместе с Эйлин шестьдесят лет и тоже надорвет себе сердце – хотя в конце его ждет исцеление.

> Масштабный, великолепно написанный роман повествует о том, куда человека могут завести амбиции, и показывает классическую «американскую мечту» со всеми сопутствующими ей сложностями.

> USA Today

> Поколению эпохи беби-бума перевалило за семьдесят, все большее распространение получает болезнь Альцгеймера, и все больше писателей пытаются осваивать эту неизведанную область. Выход в свет самого значительного на сегодняшний день произведения о страшном недуге, смелого и глубокого романа Мэтью Томаса «Мы над собой не властны», – хороший повод заново оценить едва зарождающийся жанр и понять, что могут и чего не могут писатели рассказать нам о судьбе личности в неравной борьбе с болезнью.

> Реалистический роман Мэтью Томаса выходит за рамки, свойственные художественной литературе. Подобно Томасу Манну в «Будденброках», автор прослеживает судьбу одной семьи на протяжении трех поколений, сочетая масштабность повествования с поразительной точностью в деталях. Центральное место занимает мучительная болезнь, однако слово «Альцгеймер» возникает всего лишь к середине книги толщиной более шестисот страниц.

> Автор уходит от соблазна домыслить то, что лежит «за гранью слов», однако пробуждает воображение читателя. В конечном счете книга не дает ответа на извечный вопрос. Если, пораженные болезнью Альцгеймера, «мы над собой не властны», то кто же властен?

> The New Yorker

> Посвящается Джой

> Любимая, помнишь

> того, кто стал твоим мужем? Дотронься,

> помоги и мне себя вспомнить.

> Стэнли Куниц

> Мы над собой не властны: если тело

> Страдает, то и разум не в порядке.

> У. Шекспир. Король Лир. Действие II, сцена 4 (перевод А. Дружинина)

Отец следил за удочкой, а мальчик поймал лягушку и воткнул ей в пузо рыболовный крючок – хотел посмотреть, что будет. За крючком потянулись склизкие внутренности. Мальчику стало так совестно, что даже затошнило. Он спросил как мог невинней, годятся ли лягушки для наживки. Отец оглянулся и, раздувая ноздри, замахнулся на него банкой из-под кофе. Червяки посыпались во все стороны и быстренько расползлись кто куда. Отец сказал, что так делать очень плохо и что жестокость не прощается даже маленькому ребенку. Потом заставил вытащить крючок и держать судорожно дергающуюся лягушку, пока она не издохла. Затем протянул ему рыбацкий нож и велел выкопать могилку. Говорил отстраненно, как с чужим, будто порвалась между ними невидимая нить.

Закопав лягушку, мальчик еще долго приминал и разглаживал землю. Тянул время. Отец сказал подумать о своем поступке, а сам ушел. Мальчик сидел на корточках, слушал удаляющиеся шаги и глотал слезы. В нос лез глинистый запах прелых листьев. Мальчик выпрямился и стал смотреть на реку. Сумерки вползали в долину. Мальчик понимал, что стоит здесь уже слишком долго, но не мог заставить себя вернуться к машине – боялся, что отец больше не признáет за своего. Ничего страшнее представить было невозможно, поэтому он стал бросать камешки в реку, дожидаясь, пока отец за ним не придет. Один камешек ушел в воду без привычного всплеска, за спиной раздалось хриплое кваканье, и мальчик бросился бежать. Отец стоял, прислонившись к капоту, одну ногу упирая в крыло машины, словно готов был так прождать хоть до утра. Он поправил кепку и открыл сыну дверцу. У мальчика все еще был отец.

## Часть I. Дни под солнцем и дождем. 1951–1982

1

Мужики после работы шли не к священнику, а в бар Догерти, к отцу Эйлин. Она сама видела, хоть и училась тогда всего только в четвертом классе. Около половины пятого отец заканчивал развозить пиво, забирал ее с занятий по ирландским танцам и вел с собой в бар. Вообще-то, урок танцев в подвальном этаже в доме священника заканчивался в шесть, но Эйлин всегда была рада уйти пораньше. Мистер Херли вечно кричал, что она сбивается с ритма и слишком размахивает руками. Скупые танцевальные движения не давались долговязой Эйлин Тумулти – мистер Херли говорил, степ специально придумали, чтобы, чуть покажется полицейский, можно было притвориться, будто смирно стоишь на месте. Ей хотелось учить джиттербаг или линди-хоп – любой танец, в который можно кинуться очертя голову и дать выход беспокойной энергии, – а мама записала ее на ирландские народные танцы.

Мама так и не рассталась до конца с Ирландией. Она все еще не получила американского гражданства. Отец любил рассказывать, что подал заявление в первый же день, как получил на это право. Свидетельство о гражданстве, от третьего мая тысяча девятьсот тридцать восьмого года, висело на стене в рамке напротив акварельной картинки с изображением святого Патрика, изгоняющего змей. Других произведений искусства в квартире не было, если не считать резного кельтского креста на кухне. Лицо на приклеенной к свидетельству крошечной фотографии с печатью и разборчивой подписью смотрело сурово и непримиримо. Эйлин часто разглядывала снимок, ища ответы на трудные вопросы, но тогдашний молодой отец с плотно сжатыми губами ответов не давал.


Когда отец появлялся в дверях, заполняя собой весь проем и держа стетсоновскую шляпу так, словно отгораживался ею от пустых разговоров, мистер Херли разом переставал орать – и не только на Эйлин. Рядом с ее отцом все мужчины притихали. Пластинка продолжала играть, и девочки еще дотанцовывали слип-джигу, которую разучивали в этот день. Звуки скрипки нравились Эйлин – если бы еще не надо было заботиться о том, как совладать с непослушными руками и ногами. Как только музыка умолкала, мистер Херли разрешал Эйлин уйти. Смотрел в пол, пока она собирала вещи. Переобувалась уже на улице – так не терпелось поскорее вырваться оттуда и молча идти рядом с отцом.

Эйлин всегда забегала вперед – проверить, не занял ли кто отцовское место. Ни разу такого не видела – мужчины собирались вокруг, словно предчувствуя, что вот сейчас он появится.

В баре было накурено и заняться ребенку нечем – зато Эйлин могла наблюдать, как ее отец «ведет прием». До пяти в баре собирались такие же, как он, работяги. Не спеша пили пиво, приятно усталые после рабочего дня и вполне довольные жизнью – ощущение довольства окутывало их словно туманом. После пяти начинали появляться служащие из офисов. Эти нетерпеливо постукивали монетой о стойку бара, дожидаясь своей очереди, залпом проглатывали пиво и тут же требовали еще кружку, обеими руками вцепившись в поручень и всем своим видом выражая спешку. Отцу они уделяли внимания не больше, чем бармену.

Эйлин, в плиссированной юбке и блузке с отложным воротничком, сидела за шатким столиком у самой стойки, делала уроки, а краем уха прислушивалась к разговорам. Напрягать слух не приходилось – мужчины не понижали голоса. Авторитет отца помогал избавиться от ложной стыдливости.

– Я с ума схожу, – говорил его друг Том, с трудом подбирая слова. – Спать не могу.

– Давай выкладывай.

– Загулял я от Шейлы.

Взгляд отца пришпилил Тома к табурету.

– Сколько раз?

– Один всего.

– Не ври мне.

– Во второй раз испугался, не довел дело до конца.

– Два раза, значит.

– Ну да.

Бармен подошел взглянуть, не надо ли им еще пива, и двинулся дальше, перебросив полотенце через плечо. Отец покосился на Эйлин, а она усердней надавила на карандаш, так что грифель сломался.

– Что за деваха-то?

– В банке работает.

– Вот и скажи ей, что глупость эта закончилась.

– Скажу, Майк.

– Говори сразу – будешь еще дурить?

– Не буду.

В бар зашел новый посетитель. Отец и Том кивнули ему. Сквозняк из открытой двери холодил голые ноги Эйлин. Он пах пролитым пивом и средством для мытья полов.

– Заначку свою вытряхни, – велел отец. – Всю до последнего пенни. Купи Шейле подарок хороший.

– Ага, точно. Так и сделаю.

– До последнего пенни, слышишь?

– Жмотиться не буду.

– Богом поклянись, что это не повторится.

– Клянусь, Майк! Вот как Бог свят.

– Чтобы я больше не слышал про такие твои подвиги.

– Сказал – кончено.

– И смотри сдуру ей не ляпни, что натворил. Бедняжке и без того с тобой трудно.

– Да, – сказал Том. – Да.

– Обалдуй ты чертов.

– Точно.

– И хватит об этом. Давай еще по одной.


Когда отец шутил, все смеялись, а когда бывал серьезен – все делали строгие лица. Вслух перечисляли его подвиги и душевные качества, как будто не при нем. Половине завсегдатаев он нашел работу сразу по приезде из Ирландии – у Шефера, в универмаге «Мейсис», барменом, десятником или разнорабочим.

Его не называли иначе как Большой Майк. Говорили, что он не чувствует боли. Даже когда он ходил в одной рубашке, из-за ширины плеч казалось, что на нем пиджак, а кулаки у него были размером с детскую голову. Фигурой напоминал пивной бочонок – из тех, что он таскал по две штуки, держа под мышками. Никаким спортом отец не занимался, только физическим трудом, и не мог покрасоваться скульптурными мышцами – просто был по-деревенски крепко сбит. Если застать его в минуту отдыха, он словно уменьшался до размеров обыкновенного человека. А если вам было что скрывать, он вырастал буквально на глазах.

Эйлин, хоть и маленькая, понимала, что больше всего ему нравятся люди, которые не выхлебывают легенды о нем единым глотком пенного напитка, а поначалу ходят вокруг да около, скептически принюхиваясь.


Ей было всего девять, но она обо многом догадывалась своим детским умом. Например, она знала, почему отец не забирает ее после окончания урока, по дороге домой из бара. Это значило бы отнять каждодневную долю своего времени у тех самых служащих в деловых костюмах, что позже других добирались в бар Догерти с Манхэттена, распускали узел галстука, снимали пиджаки, присаживались поближе и начинали разговор. Ему пришлось бы уходить из бара не без четверти шесть, а в половине шестого – и эти пятнадцать минут составляли важную разницу. Эйлин понимала, что для него посиделки в баре – не просто развлечение. Люди могут прийти к нему, когда он им нужен. Еще она понимала, что так же серьезно он относится и к своим обязанностям по отношению к маме.

Они обедали всегда вместе, втроем. Целый день мама убирала и мыла полы в туалетах и офисных помещениях на часовом заводе «Булова», но ровно в шесть обед был на столе, и никаких отговорок. По дороге домой отец поглядывал на часы и все ускорял шаг. Иной раз Эйлин не могла за ним угнаться, и отцу приходилось под конец нести ее на руках. А иногда она нарочно тащилась нога за ногу, чтобы отец ее понес.


Однажды чудесным июньским вечером, за неделю до окончания учебного года – Эйлин тогда училась в четвертом классе, – они с отцом, придя домой, увидели накрытый стол и плотно закрытую дверь в комнату родителей. Отец укоризненно щелкнул по циферблату наручных часов, завел их и поставил заново – по настенным часам над раковиной. Те показывали двадцать минут седьмого. Эйлин еще никогда не видела его таким расстроенным. Видно было, что дело не только в опоздании, а в чем-то еще, ей неизвестном. Она злилась на мать за придирки, а отец как будто совсем не сердился. Он молча, неторопливо ел, вставал из-за стола только налить себе и ей по стакану воды и взять из кастрюли на плите еще тушеной морковки для Эйлин. Потом накинул пальто и вышел. Эйлин постояла у двери спальни, послушала, но открывать не рискнула. За дверью была тишина. Эйлин подошла к двери мистера Кьоу – там тоже ни звука. Вдруг стало страшно. Показалось, что все ее бросили. Хотелось стучаться в двери, колотить кулаками, пока не откроют, но Эйлин понимала, что к маме сейчас лучше не лезть. Чтобы как-то успокоиться, она протерла плиту и кухонный стол – не осталось ни крошки, ни пятнышка, будто мама здесь и не готовила никогда. Эйлин попробовала вообразить, каково всю жизнь быть совсем одной, и решила, что так лучше, чем вдруг потерять близких и остаться в одиночестве. Хуже этого нет ничего.


В баре Эйлин ловила каждое слово отца, потому что дома он разговаривал мало. Коротко формулировал основополагающие жизненные принципы, накалывая мясо на вилку. «Человек не должен отказывать себе в необходимом только потому, что ему лень для этого поработать»; «Каждый должен трудиться на двух работах»; «Деньги существуют, чтобы их тратить» – в этом убеждении он был особенно тверд и презирал тех коренных американцев, у кого в карманах пусто и не на что угостить приятелей.

У него самого тоже была вторая работа – в барах. У Догерти, у Хартнетта, в «Литрим-Касл». Раз в неделю в каждом. В те дни, когда пиво разливал Большой Майк Тумулти, народ валил валом, словно на гастроли известного артиста. И основная работа тоже не страдала; все знали, что Большой Майк – человек Шефера. Он специально сохранил ирландский акцент, от которого мать так старалась избавиться, – для работы полезно.

Когда Эйлин, набравшись храбрости, спрашивала о семейных корнях, отец только рукой махал.

– Я американец, – говорил он, словно этим вопрос исчерпывался.

В каком-то смысле так оно и было.


В сорок первом году, когда родилась Эйлин, в их районе – Вудсайде[1] – еще сохранялись остатки лесов, обозначенных в названии, правда главным образом на кладбищах. Естественный порядок вещей здесь был вывернут наизнанку: среди кирпича и асфальта кипела жизнь, а зелеными окраинами владели мертвецы.

В семье отца было двенадцать детей, в маминой – тринадцать, а у Эйлин – ни братьев, ни сестер. Они жили втроем в четырехэтажном доме среди других таких же, выстроившихся тесными рядами вдоль Седьмой линии надземки. Спали на узеньких кроватях, в комнате, напоминающей казарму. Вторую комнату сдавали жильцу по имени Генри Кьоу. Он спал как король, за скромный вклад в семейный бюджет. Питался жилец вне дома, а когда был у себя, закрывался в своей комнате и тихонько играл на кларнете – Эйлин приходилось прижиматься ухом к двери, чтобы расслышать. А видела она мистера Кьоу, только когда он уходил и возвращался, и еще – когда выходил в туалет. Его призрачное существование могло бы показаться жутковатым, если бы не было таким привычным. Даже как-то спокойней знать, что он там, за дверью, – особенно в те вечера, когда отец приходил домой пьяным.

Пил он не всегда, а уж в те дни, когда работал в баре, – вообще ни капли. Весь Великий пост совсем не прикасался к виски – доказывал, что может бросить, если захочет. Не считая, конечно, Дня святого Патрика и еще пары дней накануне и сразу после.

Когда отец работал в баре, Эйлин с матерью ложились пораньше и спали спокойно. Зато в другие вечера мать загружала ее разной мелкой работой по дому. Они чистили столовое серебро, протирали статуэтки, подвески хрустальной люстры, рамы от картин, точно готовились встречать важного гостя. Когда мыть и чистить было уже нечего, мама отправляла Эйлин в постель, а сама садилась ждать на диване. Эйлин оставляла дверь спальни приоткрытой на щелочку.

Если отец перед приходом домой пил пиво, все было хорошо. Размеренными движениями он вешал на крючок пальто и шляпу. Затем садился на диван ссутулившись, точно медведь на поводке, большой, мягкий, и что-то тихонько ворчал, зажав трубку в зубах. Мама вполголоса рассказывала ему о домашних делах, а он кивал и то сближал, то разводил руки, соединив кончики пальцев.

Иногда он входил в дом пританцовывая и смешил маму, хоть она и старалась на него сердиться. Отец подхватывал ее с дивана и кружил по комнате в медленном вальсе. Перед его чудовищным обаянием она не могла устоять.

А вот когда отец пил виски – чаще всего в день получки, – он срывался с поводка. Швырнув пальто на столик в прихожей, шел искать, что бы еще такое бросить, словно только физическим действием он мог сбросить с себя груз всеобщих ожиданий в баре. Все знали, что отец Эйлин может выпить очень много виски, не теряя над собой контроля, – мужчины хвастались этим у Догерти. Однажды, когда мать в отчаянии спросила его напрямик, зачем он пьет, отец ответил, что не может разочаровать друзей, когда ему на спор выставляют целую вереницу стопок. Пусть даже приходится напрягаться из последних сил, чтобы держать спину прямо и произносить слова отчетливо. Каждому надо во что-то верить.

Он никогда ничем не швырял в мать и к тому же бросал только небьющиеся предметы: книги, диванные подушки. Мать сидела молча и неподвижно, пока он отводил душу. Если отец вдруг замечал, что Эйлин подсматривает в щелочку, то внезапно останавливался, точно актер, забывший текст роли, и уходил в уборную. Мама тихонько забиралась в постель. Утром отец сидел над чашкой чая мрачный, нахохленный, медленно моргая, словно ящерица.

Иногда Эйлин слышала, как ссорятся соседи – Грейди или Лонги. Ей это было приятно – значит, не только в ее семье бывают сложности. Родители тоже, заслышав повышенные голоса за стенкой, переглядывались, многозначительно подняв брови или загадочно улыбаясь.

Однажды за обедом отец, кивнув на комнату мистера Кьоу, сказал:

– Он не вечно здесь будет.

Эйлин опечалилась, представив себе жизнь без мистера Кьоу, но тут отец прибавил:

– Дай-то бог.

Сколько Эйлин ни прислушивалась, из комнаты мистера Кьоу доносился только скрип кроватных пружин, шуршание пера о бумагу или тихое похрипывание кларнета.


Однажды они всей семьей сидели за столом, как вдруг мама вскочила и выбежала из комнаты. Отец бросился следом, плотно закрыв за собой дверь. В приглушенных голосах слышалось сдерживаемое напряжение. Эйлин подобралась поближе к двери в спальню.

– Я его верну.

– Дурак чертов!

– Я все исправлю.

– Как?! «Большой Майк не берет в долг ни пенни!» – передразнила мама.

– Способ найдется.

– Как ты мог до этого довести?

– Думаешь, мне нравится, что мои жена и дочь живут в такой халупе?

– Вот прекрасно! Значит, это мы виноваты?

– Я этого не говорил!

Сквозняком качнуло дверь, она плотней прижалась к ладоням Эйлин, так что сердце заколотилось быстрее.

– Не надо ничего придумывать, – сказала мама. – Просто ты любишь лошадок и ставки.

– В глубине души я все время думал о вас, – ответил отец. – Я же знаю, тебе здесь не нравится.

– Когда-то я думала, что ты можешь стать мэром Нью-Йорка, – сказала мама. – А тебе довольно быть мэром «Догерти». Не владельцем даже – мэром пивной. – Она добавила, помолчав: – Надо было мне его носить не снимая.

– Я верну, слово даю.

– Не вернешь ты его, сам знаешь.

Все это время мать старалась не кричать и от этого почти шипела, а сейчас она говорила тихо и грустно.

– Все время ты отрываешь от нас по кусочку, каждый день. Когда-нибудь совсем ничего не останется.

– Прекрати! – сказал отец, а потом наступила тишина.

Эйлин старалась представить, как они там стоят, обмениваясь неким безмолвным знанием, словно две каменные статуи, чью душу ей вовек не понять.

Позже, как только осталась одна в квартире, она заглянула в ящик бюро, где мать хранила обручальное кольцо – с тех пор, как однажды мыла посуду и чуть не упустила его в трубу. Эйлин любила смотреть, как мама открывает коробочку – полюбоваться игрой света на сверкающих гранях, так она думала. Только сейчас, увидев на месте коробочки пустоту, Эйлин поняла, что мать проверяла, на месте ли кольцо.


За неделю до того, как Эйлин исполнилось десять лет, они с отцом вернулись вечером домой и не увидели маму в кухне. И в спальне ее не оказалось, и в ванной тоже, и никакой записки нигде.

Отец подогрел консервированную фасоль, поджарил несколько ломтиков бекона и нарезал хлеб.

Пока они ели, вернулась мама.

– Поздравьте меня! – сказала она, снимая пальто.

Отец не спеша прожевал.

– С чем поздравить?

Мама шлепнула на стол какие-то бумаги и посмотрела на отца в упор, точно дразнила. Он откусил еще бекона, взял бумаги, прочел и нахмурился.

– Как ты могла? – тихо спросил отец. – Без меня?

Можно было подумать, что он обиделся, – только Эйлин знала, что отца ничто на свете не может задеть.

Мама смотрела чуть ли не разочарованно, что на нее не кричат. Собрав бумаги, она ушла в спальню. А отец через пару минут снял с крючка шляпу и ушел.

Эйлин отправилась в спальню и села на свою кровать. Мама курила, стоя у окна.

– Что случилось, я не поняла?

Мама указала на комод:

– Это бумаги о натурализации. Иди посмотри. И поздравь меня: с сегодняшнего дня я гражданка Соединенных Штатов.

– Поздравляю, – сказала Эйлин.

Мама грустно улыбнулась между затяжками:

– Я уже давно подала заявление. Отцу не говорила, думала сделать ему сюрприз – пригласить на церемонию принятия присяги. Ему было бы приятно стать моим поручителем. А потом захотела его обидеть и позвала вместо него кузена, Дэнни Глашина.

Эйлин кивнула: в бумаге стояло имя Дэнни. Документ выглядел солидно, будто его до́лжно хранить сотни лет. Да что там – пока существует цивилизация.

– Теперь жалею, да поздно. – Мама невесело рассмеялась. – Твой отец очень уважает всяческие ритуалы.

Эйлин толком не поняла, о чем говорит мать, но решила, что та имеет в виду привычку отца все делать как положено, даже в мелочах. Она и сама часто наблюдала, как он под локоть поддерживает перебравшего клиента, прислоняя его к стойке, да так, что тот и не заметит, что ему помогли; как за работой не уронит ни одного стакана, не прольет ни капли виски; как аккуратно причесывается, волосок к волоску. Несколько раз она видела, как отец помогал нести гроб на похоронах. Казалось, нет в мире задачи важнее, чем держать ровно спину, смотреть прямо перед собой и не сбиться с шага, спускаясь с мертвым грузом по ступеням церкви под звуки волынок. Отчасти поэтому люди так его уважали. И мать, наверное, тоже.

– Никогда не влюбляйся, – сказала мама, убирая бумаги в ящик бюро – тот самый, где раньше хранилось кольцо. – Только сердце себе надорвешь.

2

Летом пятьдесят второго года мама Эйлин объявила удивительную новость: она беременна. Эйлин ни разу не видела, чтобы родители хотя бы за руки держались. Если б не рассказы тети Китти о том, что мама с папой познакомились в танцзале и прославились как первоклассные плясуны, Эйлин была бы уверена, что они и не прикасались друг к другу никогда. А вот поди ж ты – мама беременна, не хуже других. Чудеса, да и только.

Мама бросила работу на часовом заводе и целыми днями сидела на диване, вязала одеяльце для малыша. Довязав последний уголок, взялась за чепчик. Потом кофточку, потом пинетки – все белоснежное. Крошечные одежки хранились в фигурном платяном шкафу, связанные очень искусно, плотным узором, с аккуратными ровными рядами. Эйлин и не знала, что мама умеет вязать. Может быть, мама вязала раньше – для родных в Ирландии или на продажу? Спрашивать Эйлин не решалась. Не отважилась даже попросить разрешения потрогать мамин выпирающий живот. Чтобы хоть как-то приблизиться к малышу, она тайком разглядывала связанные мамой вещи – гладила, прижимала к щеке. Однажды, когда мама уже легла спать, Эйлин взяла спицы, еще теплые от рук. На спицах болтался недовязанный башмачок. Эйлин старалась вообразить ребенка, который будет жить с ней рядом, чьи щечки она будет покрывать поцелуями, – а представлялось уменьшенное лицо матери с тем слегка удивленным выражением, какое появлялось у нее, когда Эйлин подходила приласкаться. Если очень сильно сосредоточиться, вместо маминого лица появлялось улыбающееся личико младенца, такое светлое и счастливое. Эйлин твердо решила, что подружится с будущим братиком или сестричкой. И полюбит его совершенно по-особенному, отдельно от родителей.

Эйлин так ждала рождения малыша, что просто физически почувствовала, как разбивается сердце, когда отец сказал, что у мамы случился выкидыш. Кровотечение никак не останавливалось, выскабливание не помогло, и тогда ей удалили матку.

После операции у мамы началось воспаление мочевого пузыря. Она чуть не умерла. Все время, пока ей проводили дренирование, мама лежала в больнице. Детей туда пускали неохотно, поэтому Эйлин видела маму всего раз в месяц, а то и реже. Отец почти не говорил о маме все это время – а оно растянулось на несколько месяцев, потом на полгода и даже больше. Если отец брал Эйлин с собой в больницу, то говорил расплывчато: «Пора идти, собирайся». В остальном же маму словно стерли из их жизни.

Эйлин быстро сообразила, что вслух маму вспоминать не следует. Все-таки однажды вечером, недели через две после того, как установился новый порядок, она рискнула несколько раз подряд заговорить на запретную тему – проверить реакцию отца.

– Хватит! – рявкнул он, вставая из-за стола. – Посуду помой!

Эйлин видела по лицу, что отец с трудом сдерживает волнение. Он выскочил за дверь, словно ему невыносимо было оставаться в комнате, где только что поминали отсутствующую жену. А раньше ведь они постоянно ругались. Эйлин решила, что ей не понять сложных взаимоотношений между мужчинами и женщинами.

На ней теперь была вся готовка и уборка. Отец давал деньги на покупку еды и походы в прачечную самообслуживания. Овощи Эйлин покупала на одной из немногих оставшихся в округе ферм – ездила туда на велосипеде. Постепенно она наработала собственное меню, вспоминая, что готовила при ней мать: тушеную говядину с морковкой и зеленой фасолью, запеченное мясо, пресный хлеб на соде вместо дрожжей, бараньи котлетки с печеной картошкой. Позже Эйлин взяла в библиотеке кулинарную книгу и попробовала расширить свой репертуар. Однажды она осмелилась приготовить лазанью и в отчаянии стукнула кулаком по столу, когда все тесто расползлось, – столько работы насмарку!

Вечером она делала уроки при свете настольной лампы, а потом сидела на полу и строила карточные домики или уходила к Шмидтам, соседям сверху, – смотреть телевизор и дивиться тому, что бывают семьи, где мама всегда улыбается, а папа откладывает газету, чтобы поговорить с детьми.

В школе она обычно знала ответ раньше, чем другие девочки соберутся поднять руку, но ей не хотелось привлекать к себе внимание. Если бы можно было выбрать по желанию любую волшебную способность, она бы выбрала способность превращаться в невидимку.


Однажды отец взял ее с собой в Джексон-Хайтс. Он остановил грузовичок у громадного кооперативного жилого комплекса, почти на весь квартал. Они спустились в полуподвальный этаж, в квартиру управляющего, одного из приятелей отца. Из окна полуподвальной кухни, забранного железной решеткой, можно было смотреть наружу на уровне земли. Там росла трава – ослепительно-зеленая. Эйлин спросила, можно ли ей погулять.

– Гуляй, только по траве не ходи, – сказал знакомый отца. – Это даже здешним жильцам не разрешается. Они мне хорошие деньги платят, чтобы этими газонами не пользоваться!

Они с отцом засмеялись – Эйлин не поняла почему.

Соединенные между собой корпуса замыкали собой обширный газон, а по краю газона шла низенькая чугунная ограда – ее легко можно было перепрыгнуть. Вокруг газона и поперек, рассекая его надвое, вела дорожка, вымощенная аккуратно уложенным кирпичом. Эйлин несколько раз обошла два меньших прямоугольника и оба их вместе, слушая, как чирикают среди ветвей птицы и листья шелестят на ветру. Газовые фонари замерли, как часовые, словно охраняя все то великолепие, которое им предстоит освещать вечером. Здесь было удивительно спокойно. Не мельтешат машины, не толпятся прохожие, нагруженные покупками. Прошла одна старушка и, помахав Эйлин рукой, скрылась в доме. Эйлин готова была хоть всю жизнь прожить вот тут, во дворе, разглядывая окна с красивыми занавесками. А по траве можно и не ходить. Вдруг кто-нибудь позовет в гости – тогда Эйлин увидит сверху весь газон целиком. В окне на втором этаже включили свет. Можно было отлично разглядеть всю комнату. Старинные напольные часы и резной буфет благосклонно взирали на миску на столе. Эйлин, даже не видя, знала, что в миске – ее любимые фрукты.

Люди, живущие в этом доме, разгадали какую-то важную тайну жизни, а она, Эйлин, нечаянно подсмотрела их секрет и теперь знает, что есть на свете места, где живет больше счастья, чем в других, обычных домах. Если не знать об этом, то можно довольствоваться тем, что у тебя есть. Эйлин представились другие такие же дома, спрятанные за деревьями и высокими заборами: люди, которые там живут, никому не открывают своих тайн.


Когда у ее туфель протерлись подметки, отец, в блаженном неведении о тонкостях женского гардероба, купил ей новые – ботинки навозного цвета, наверняка мальчишеские. Эйлин отказалась их надевать, и тогда отец конфисковал старую пару, так что выбора у нее не осталось. Назавтра она пожаловалась, что другие девочки над ней смеются.

Отец сказал:

– Это лучше, чем ходить босиком. Они, по крайней мере, теплые.

В ее возрасте, прибавил отец, он бы радовался и поношенным ботинкам, не то что новым.

– Если бы мама была здорова, она бы меня не заставляла такое носить! – сказала Эйлин с горечью.

– Да, но она не здорова. И сейчас ее здесь нет.

Голос у него чуть дрожал, и от этого Эйлин стало так страшно, что больше она не спорила.

На следующий вечер отец принес домой изящные туфли, отливающие перламутровым блеском.

Сказал:

– Чтобы не было больше разговоров.


Мистер Кьоу приходил домой поздно, хотя всегда трезвый и неизменно вежливый, будто он только что к ним переехал, хотя на самом деле жил здесь с тех пор, как Эйлин исполнилось два года.

Она завела привычку готовить и на него тоже, а тарелку приносила к нему в комнату. Он открывал дверь с улыбкой и благодарил за еду. Отец ворчал, что надо бы с него за это брать дополнительно.

У мистера Кьоу среди совершенно седых волос оставалась одна черная прядь, словно кто-то мазнул дегтем. Дома он снимал свой твидовый пиджак с обтрепанными обшлагами, подворачивал рукава и слегка распускал галстук.

У него начались приступы кашля. Однажды ночью Эйлин принесла ему чаю, в другой раз – микстуру.

– Просто мне свежего воздуха не хватает, – говорил мистер Кьоу. – Надо побольше гулять.

Несмотря на кашель, он все еще умудрялся играть на кларнете. Эйлин уже не скрывала, что слушает. Она устраивалась на полу рядом с его дверью, прислонившись спиной к стене, и учила уроки. Иногда еще насвистывала в такт.

Однажды вечером отец молча сидел на диване, с каким-то тревожным лицом. Эйлин, не глядя на него, села на свое обычное место у двери мистера Кьоу. Бормотание в отопительных батареях и звуки кларнета сливались в единую мелодию, не лишенную своеобразной гармонии. Эйлин нечаянно встретилась глазами с отцом, и ей стало не по себе – обычно он на нее не смотрел. Она уткнулась в книгу – «Сказки братьев Гримм» с чудесными иллюстрациями: мистер Кьоу ей подарил накануне. Отец помрачнел, когда узнал. Чуть позже, Эйлин видела, он постучался к мистеру Кьоу и вручил ему деньги.

Она начала читать «Сказку о том, кто ходил страху учиться» и так увлеклась, что ничего не замечала кругом. Вдруг отец шагнул к двери – Эйлин едва успела отскочить. Отец распахнул дверь и крикнул, чтобы мистер Кьоу прекратил шуметь. Мистер Кьоу извинился за беспокойство, хотя Эйлин знала, что никого он побеспокоить не мог, – его игру из-за двери почти и слышно-то не было.

Отец хотел вырвать у мистера Кьоу кларнет. Мистер Кьоу вцепился и не отдавал. В конце концов инструмент разошелся на части и мистер Кьоу чуть не упал, заходясь жутким кашлем. Отец ушел в кухню и включил радио на полную громкость, так что соседи застучали по потолку.

На другой день, когда Эйлин пришла из школы, мистера Кьоу уже не было.

Неделю она с отцом не разговаривала. Если случалось разминуться в квартире, они проходили мимо друг друга молча, словно старая супружеская пара. Потом отец остановил ее в коридоре:

– Он все равно бы съехал рано или поздно.

– Совсем не обязательно.

– Скоро мама вернется.

Эйлин и обрадовалась, и испугалась. Она уже почувствовала себя хозяйкой дома. И отец больше не будет принадлежать ей одной.

– При чем здесь мистер Кьоу?

– Можешь перенести в ту комнату свои вещи.

– А ты не возьмешь нового жильца?

Отец покачал головой. У Эйлин захватило дух.

– У меня будет своя комната?

Отец отвел глаза:

– Мама хочет жить там, с тобой.

3

Мама вернулась домой в среду после Пасхи пятьдесят третьего года. Она пробыла в больнице восемь месяцев.

Мама поступила на работу продавщицей в шикарный кондитерский магазин «Лофт» на Сорок второй улице и стала приходить домой поздно, часто выпивши. Эйлин в знак протеста оставляла немытую посуду в раковине и кучи грязного белья в спальне по углам. В школе ее стали дразнить за мятую блузку, и пришлось, хочешь не хочешь, снова взвалить на себя домашнее хозяйство.

Мама начала выпивать и дома. Худая и печальная, она полулежала на диване со стаканом скотча в одной руке и сигаретой в другой. Столбик пепла уныло свисал с кончика сигареты, словно собирался с духом для прыжка. Эйлин беспомощно смотрела, как эта гадость копит силы. Мама держала на коленях пепельницу, но иногда все равно роняла пепел на диванные подушки. Эйлин бросалась его стряхивать. Мама часто так и засыпала вечером на диване, а утром все равно шла на работу, в любом состоянии.

В то лето мама купила кондиционер в универмаге «Стивенс» на Квинс-бульваре. Мастер установил его в маминой с Эйлин комнате. Больше ни у кого на этаже не было кондиционера. Мама пригласила миссис Грейди и миссис Лонг полюбоваться, и они застыли, подставив лица неутихающему сквознячку с таким священным трепетом, словно им показали младенца-Спасителя, творящего чудеса исцеления.

Между собой отец с мамой, когда оба были дома, соблюдали нечто вроде настороженного перемирия. Мама, закрыв дверь в комнату, сидела у окна и смотрела на подступающие сумерки. Эйлин приносила ей туда чай после обеда. Отец за кухонным столом попыхивал трубкой и слушал по радио ирландский футбол. По крайней мере, они по-прежнему жили под одной крышей.

Эйлин не могла спокойно думать о том, как мать каждый день ездит на поезде. Часами просиживая в кухне, она не сводила глаз с двери, представляя себе изломанное тело матери на рельсах подземки. Когда в двери поворачивался ключ, Эйлин вскакивала и принималась мыть посуду или ставила чайник на плиту. Нельзя, чтобы мама видела, как о ней беспокоятся, – Эйлин ей не доставит такого удовольствия.

Однажды вечером, закончив готовить обед и отмывать кастрюли со сковородками, Эйлин без сил рухнула на диван – там уже сидела мать с сигаретой, неподвижно глядя в пространство. Эйлин осторожно пристроила голову к матери на колени и так замерла. Она смотрела, как струйка дыма выходит из бледных губ и как растет столбик пепла на кончике сигареты. У мамы была все такая же гладкая фарфоровая кожа, если не считать новых морщинок у рта и нескольких красноватых прожилок на щеках. И губы все такие же яркие. Только зубы чуточку потемнели.

– Почему ты меня не обнимаешь и не целуешь, как мамы в телевизоре?

Эйлин ждала резкого ответа, но мать молча раздавила окурок в пепельнице и тут же закурила другую сигарету.

Наконец после долгого молчания мама сказала:

– А ты не слишком взрослая для таких нежностей?

Помолчав еще немного, она встала, отодвинув Эйлин в сторону, налила себе вина в высокий стакан и снова села на место.

– Я не такая, как твой отец, – заговорила она. – Я рвалась уехать с фермы, дождаться не могла. Помню, когда собирала вещи, папа сказал маме: «Дейдре, не удерживай ее, пусть едет. Ну какая здесь жизнь для молоденькой девушки?» Мне было восемнадцать. Я думала, что меня ждет сказочная страна, а оказалось – место прислуги на Лонг-Айленде. Ездила на работу и с работы в час пик. Час пик… Ты и не знаешь, наверное, что это значит.

Время от времени мама пускалась в такие вот монологи, с пьяным и злым красноречием. Эйлин тихо сидела и слушала.

– Я воображала, что живу в тех домах, где приходилось убираться. Никто не хотел мыть окна, самая тяжелая работа, а мне нравилось. Можно смотреть сверху на газоны. Ровненькие, без единого камешка. И еще теннисные корты. Травинка к травинке, и хоть бы прутик один не на месте. Как это называется… усмиренный хаос. Мне нравились дюны, где гуляет вольный ветер, волны с барашками пены, парусные лодки у причала. А когда протирала стекла снаружи, я любовалась женщинами, которые лежат себе на диване, точно кошки, налакавшиеся сливок. Я их не винила за безделье. Была бы я на их месте, целый день валялась бы, подпершись, пока не придет время… – она томно повела пальчиком, напомнив этим жестом костлявую Смерть с косой, – снова укладываться на шелковые простыни.

– Приятно, наверное, – отозвалась Эйлин.

Мать ответила не сразу – прошло несколько секунд, пока слова проникли в ее сознание.

– Приятно – совсем не то слово! – сказала она резко. – Это было… волшебно, вот!


Незадолго до Рождества мама велела Эйлин приехать к «Лофту», ближе к концу ее смены. Мама стояла за прилавком, такая спокойная и собранная, – ни за что не догадаешься, что она постоянно выпивает. Эйлин обошла весь магазин, потрясенная роскошью разноцветной глазури, конфет и тортов ручной работы.

Когда смена закончилась, мама дала Эйлин коробку трюфелей и повела ее на Пятую авеню, а там – до пересечения с Тридцать девятой улицей. Они остановились перед витриной «Лорда и Тейлора» – Эйлин раньше видела ее только на снимках в газете. Декорации в витрине – уютные камины и миниатюрная мебель с шелковой обивкой – вызывали те же чувства, что идеальный газон и красивая жизнь за чужими окнами. Хотелось залезть в эту витрину и остаться там насовсем. Дул довольно сильный, но не слишком холодный ветер. Бодрящий запах зимы щекотал ноздри. В сумерках вся улица казалась чуточку волшебной. Эйлин вдруг подумала, что прохожие, глядя на них, видят самых обыкновенных маму с дочкой, которые вышли, как обычно, вдвоем за покупками. Она искала на лицах отражение мысли: «Какая милая семья!»

– Запомни: Рождество надо праздновать как следует, – сказала мама в поезде, когда они возвращались домой. – Всегда. Будь ты хоть при смерти – не имеет значения.

Перед сном мама подоткнула ей одеяло – впервые со времени больницы. Проснувшись посреди ночи и увидев рядом пустую кровать, Эйлин выглянула за дверь. Мама полусидела на диване – голова запрокинута, рот раскрыт. В руке зажат пустой стакан. Эйлин в первую минуту испугалась, что мать умерла. Подойдя поближе, увидела, что грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Эйлин постояла, посмотрела на нее, затем осторожно, чтобы не разбудить, забрала пепельницу и стакан, положила в раковину. Взяла с маминой кровати одеяло и укрыла спящую. Сама спала с открытой дверью, чтобы видеть маму.


По почте пришла посылка на имя Эйлин. В посылке оказался учебник игры на кларнете, а под ним – сам кларнет мистера Кьоу. Текст на официальном бланке сообщал, что мистер Кьоу скончался от рака легких и завещал Эйлин свой инструмент. Несколько дней она брала кларнет на ночь с собой в кровать, потом мама заметила и запретила – сказала, что это вурдалачество какое-то. Эйлин пробовала даже на нем играть, но бросила – инструмент издавал только придушенные хрипы. Она очень хорошо помнила негромкую, берущую за душу мелодию, которая доносилась из-за стенки, когда играл мистер Кьоу. Стоило закрыть глаза и чуть-чуть сосредоточиться – музыка звучала вновь, словно только и ждала, когда ее разбудит умелый музыкант. А Эйлин и пару нот связно сыграть не могла. Она просто вынимала разобранный кларнет и разглядывала, а потом снова убирала в футляр с мягкой розовой подкладкой. Ей довольно было любоваться на кларнет мистера Кьоу – изящно выточенные деревянные части, поблескивающие медные выступы. Приятно было взвесить их в руке или нажимать на клапаны: они легко подавались, а потом упруго возвращались в прежнее положение. Она любила водить по губам мундштуком, иногда крепко прикусывая узкий кончик, которого касались губы мистера Кьоу.

Никто никогда не дарил ей таких чудесных вещей. Во всем доме не было подобной вещи. Кларнету не место в этой квартире, думала Эйлин. Когда она вырастет – переедет в другой дом, такой красивый, что там и не заметишь кларнета. Мистер Кьоу этого бы хотел. Нужно выйти замуж за такого человека, который сможет ей это дать.


В тринадцать Эйлин начала подрабатывать в прачечной самообслуживания. Получив свою первую зарплату, она долго щупала купюры, зажав между большим и указательным пальцем, а потом разложила перед собой на столе и погрузилась в расчеты. Если откладывать каждый доллар, то к окончанию школы – может быть, даже раньше – она уже не будет зависеть от родителей. Сперва Эйлин обрадовалась, а потом ей стало грустно. Нельзя думать, что родители ей не нужны. Лучше она будет откладывать деньги для них.

Мама пила, как отец никогда в жизни не пил. Словно наверстывала упущенное. Эйлин заранее варила для нее кофе, всегда держала в запасе аспирин и укрывала маму одеялом, когда та засыпала, сидя на диване.

Однажды вечером, войдя в гостиную, Эйлин увидела, что мама клюет носом, борясь со сном, словно стараясь еще на несколько мгновений продлить осознанное удовольствие от выпивки. В такие минуты с ней было легко. Она реагировала на присутствие Эйлин чуть заметным движением век, и в то же время ей уже не хватало сил говорить резкости.

Эйлин присела рядом с ней на диван и почувствовала рукой мокрое. Сперва она подумала, что мама пролила виски из стакана.

Очень долго Эйлин не решалась ее переодеть – вдруг проснется. Но не оставлять же ее сидеть в луже до утра! Кое-как Эйлин стащила с нее мокрую одежду, закутала маму в халат и усадила на сухое место. Дотащить ее до кровати – задачка потруднее.

Эйлин присела на корточки возле дивана, ухватила мать за плечи и осторожно переместила ее голову к себе на колени, а потом на пол. Затем стащила на пол целиком и подхватила под мышки. Мама что-то пробормотала сквозь сон. До кровати Эйлин ее доволокла, а втащить наверх сил не хватило. Мама сонно ворочалась, устраиваясь на полу.

– Мам, дай я тебя подниму, – говорила Эйлин.

– Я тут посплю.

– На полу нельзя спать!

– А я буду, – промямлила мама.

Когда она сердилась или была пьяна, возвращался ирландский акцент.

– Холодно на полу. Дай я тебя уложу в постель.

– Отстань…

– Не отстану!

В конце концов Эйлин сдалась и прилегла на мамину кровать отдохнуть, а проснулась, когда хлопнула дверь – отец вернулся. Он сегодня работал в баре. Эйлин выглянула на кухню. Отец сидел за столом и пил воду из стакана.

– Уложишь маму? Она на полу заснула.

Отец молча встал. Эйлин вдруг сообразила, что он при ней ни разу не входил в эту комнату, если не считать той ссоры с мистером Кьоу.

В падающем из кухни свете мама была похожа на кучу грязного белья. Отец поднял ее так легко, словно запросто мог сделать это и одной рукой. Стройные ноги и руки бессильно повисли; мама крепко спала. Отец уложил ее в постель и долго стоял над ней. Эйлин слышала, как он прошептал: «Бриджи» – не столько ей, сколько себе самому. Потом укрыл маму одеялом до самого подбородка.

– Ты тоже ложись, – сказал отец, закрывая за собой дверь.


– Представьте себе весь наш район, Вудсайд, поросший лесом, – говорила сестра Мэри-Элис на уроке в восьмом классе. – Давным-давно, мальчики и девочки, здесь было огромное имение – больше сотни акров. Когда-то весь этот район до последнего дюйма принадлежал одной-единственной семье, чья история восходит к первым дням освоения Америки.

Тут сестре пришлось немного помолчать – под окнами школы зафырчал мусоровоз. Свернутая в трубку карта над классной доской слегка покачивалась. Эйлин представила себе, как карта разворачивается и стукает учительницу по голове.

– Внук одного из пуритан – основателей города Кембридж в штате Массачусетс купил большой участок земли и построил ферму неподалеку отсюда.

Сестра прошлась по классу, показывая ученикам книгу, раскрытую на странице с изображением фермы.

– Его наследники перестроили ферму, сделав из нее усадьбу. – Сестра буквально выплюнула это слово. – Из просторного холла усадьбы можно было попасть в парадную гостиную. Имелась и еще одна гостиная, с огромным камином. Большая кухня, медный дверной молоток, снаружи – фруктовый сад.

Сестра перечисляла достоинства дома таким тоном, словно зачитывала обвинения в суде.

– Сменилось несколько поколений, и дом был продан торговцу из Южной Каролины – он вел дела на Манхэттене, а в поместье приезжал на выходные. Во второй половине прошлого века, с развитием железных дорог, некий предприниматель увидел здесь возможность поживы. Он вырубил в поместье лес, осушил болота, наметил улицы, по которым вы ходите сегодня, и разбил всю землю на участки – их получилось около тысячи. Эти участки он распределил по жребию покупателям из среднего класса, продавая в рассрочку – по десять долларов в месяц. Постепенно на участках появились дома. В тысяча восемьсот девяносто пятом году здание усадьбы снесли и на этом месте построили церковь, а позднее – школу, где мы с вами сейчас находимся.

Эйлин рассматривала строгий белый циферблат настенных часов. Когда учительница подошла к ней с книгой, она лениво скользнула взглядом по иллюстрациям и уже не могла отвести глаз. Она даже попросила учительницу вернуться на секундочку, когда та двинулась дальше вдоль ряда.

– Строительство моста Квинсборо было завершено в тысяча девятьсот девятом году, а еще через год закончили туннель Лонг-Айлендской железной дороги под рекой Ист-Ривер и в тысяча девятьсот пятнадцатом приступили к прокладке линии метро под названием Флашинг – вы ее знаете как Седьмую линию надземки. На этот берег реки начали массово переселяться ирландские семьи – ваши дедушки и бабушки, а возможно, и ваши родители. Спасаясь из трущоб Манхэттена, они в конце концов оседали в Вудсайде. Ютились по десять, по двадцать человек в квартире – представьте себе это! Наконец в двадцать четвертом году Провидение сжалилось над ними. Городские власти начали строительство новых домов и квартир для разрешения жилищной проблемы.

Учительница, завершив круг, вновь оказалась у доски и с торжествующей улыбкой обратилась к присяжным с заключительным словом:

– Неисповедимы пути Господни! Кто мало имеет, тому прибавится. Теперь здесь живете вы все, а не одна богатая семья в роскошном доме посреди леса. Так намного лучше, вы согласны, мисс Тумулти?

Вопрос вырвал Эйлин из мира грез – она замечталась о давно исчезнувшем доме с иллюстрации.

– Да, – ответила она на вопрос учительницы.

А про себя подумала: жаль, что такой чудесный дом снесли. Большой красивый дом и поместье вокруг – совсем даже неплохо.

Сестра Мэри-Элис закончила урок словами:

– Подумайте еще вот о чем. Если бы поместье по-прежнему существовало, никого из нас бы здесь не было. Мы бы просто не родились на свет.

Эйлин попыталась представить себе реальность, в которой нет ее одноклассников. Она вспомнила крохотную квартирку, где жила их семья. Много ли потерял бы мир, если бы этой квартиры не было?

Потом вообразила, что сидит на диване в той усадьбе, смотрит в окно на зеленые деревья и листает большую книгу. Рождаются же люди в таких домах; так почему не она?

Пускай не здесь, но где-нибудь она все-таки родилась бы и уж как-нибудь добилась того, чтобы жить в таком доме, не чета другим.


Иногда она навещала живших неподалеку тетю Китти и кузена Пата, на четыре с половиной года младше самой Эйлин. Дядя Пэдди, старший брат отца, умер, когда Пату было два годика. Пат смотрел на отца Эйлин с обожанием, как на родного папу.

Эйлин с детства читала Пату вслух, и в школу он поступил, уже умея читать и писать, когда его ровесники только-только осваивали алфавит. Пат был умница, хотя по школьным отметкам и не скажешь, потому что он никогда не делал уроков. Зато читал запоем, все подряд – лишь бы не то, что задано.

Эйлин усаживала его за кухонный стол и заставляла браться за учебники. Говорила, что он должен учиться на отлично, и никак не меньше, что с ее помощью он сможет добиться всего, чего захочет. Вырастет, разбогатеет, купит большой красивый дом. У нее в этом доме будет свой флигель. Пат наскоро делал домашнее задание и утыкался в очередной приключенческий роман. Он мечтал, когда вырастет, водить грузовик с пивом Шефера.


Когда Эйлин перешла в старшую школу – за успехи в учебе она получила возможность учиться в колледже Святой Елены в Бронксе, – мамина способность приводить себя по утрам в рабочее состояние иссякла, словно испарилась в одночасье. Мама опоздала на работу – раз-другой, а потом и вовсе перестала туда ходить. Однажды она потеряла сознание в вестибюле – домой ее принесли полицейские. Оформлять ничего не стали, ради отца Эйлин. Когда полицейские ушли, Эйлин слова не сказала, не стала и пытаться переодеть маму в чистое – той потом было бы стыдно, а Эйлин все еще боялась материнского гнева, даже когда мать валялась обмякшим кулем. Эйлин всегда помнила, как ее, совсем маленькую, за плохое поведение мама била вешалкой для одежды.

Утром они сидели за столом, мама молча рассеянно курила, и тогда Эйлин сказала, что собирается позвонить «Анонимным алкоголикам». Она промолчала о том, что номер телефона выяснила у тети Китти. Лучше маме не знать, что дочка обсуждает ее беду с другими родственниками.

– Делай что хочешь, – ответила мать и с любопытством наблюдала, как Эйлин набирает номер.

Ответил женский голос. Эйлин сказала, что ее маме нужна помощь. Женщина объяснила, что они готовы помочь, но мама должна попросить об этом сама.

У Эйлин сжалось сердце.

– Она не попросит.

Тут Эйлин перехватила быстрый взгляд матери и поскорее смахнула слезы.

– К сожалению, без ее просьбы мы действовать не можем, – сказала женщина. – Не сдавайся! Попробуй обратиться еще…

– Что там? – спросила мама, туже затягивая пояс халата.

Эйлин, прикрыв трубку ладонью, передала слова женщины.

– Дай сюда! – приказала мать, затушив сигарету в пепельнице. Потом сказала в трубку: – Мне нужна помощь! Слышали, что девочка говорит? Мне нужна помощь, черт побери!


На следующий вечер двое мужчин пришли поговорить. Эйлин никогда еще так не радовалась, что отца нет дома. Они объяснили, что ее маму примут в больницу Никербокера. Пообещали приехать за ней завтра вечером.

Когда они ушли, мама достала из буфета бутылку виски, села на диван и принялась пить, наливая в стакан каждый раз на самое донышко – обстоятельно, как лекарство. Ей сказали взять с собой вещей на две недели. Эйлин собрала сумку и спрятала под кровать. Отцу она все объяснит, когда мама будет уже в больнице.

Весь день она места себе не находила – боялась, что до вечера что-нибудь случится, – но, когда вернулась домой, мама казалась вполне спокойной. В квартире было тихо, начищенный до блеска чайник стоял на газовой плите, пол был выметен, занавески на окнах задернуты. Эйлин поджарила яичницу с колбасой, и они вдвоем сели за стол. Мама ела медленно. Около шести пришли те же двое, оба в костюмах. Мама пошла с ними без споров. Пока она бродила по квартире, собирая последние вещи – кошелек, зубную щетку, книгу, – от ее неожиданно смягчившегося, горестного выражения лица у Эйлин защемило сердце.

Эйлин проводила маму до больницы, а потом те двое отвезли ее домой. Остановились возле подъезда, водитель остался за рулем, а второй вышел открыть ей дверцу. Эйлин медлила идти в дом – ей хотелось как-то выразить свою благодарность, но она не находила слов. Тот, второй, молча снял шляпу. Молчание было полно смысла. Эйлин порадовалась, что эти люди не из разговорчивых. Он дал ей бумажку с номером телефона.

– Будет что нужно – звоните. В любое время.

И они уехали.

Мама пробыла в больнице девять дней, а когда вернулась, начала ходить на занятия группы анонимных алкоголиков и поступила на работу – уборщицей средних школ в Бейсайде. Она жаловалась, что привязана к расписанию Лонг-Айлендской железной дороги. Эйлин догадывалась, что маме просто невесело каждый раз вспоминать, как мало она продвинулась в жизни за годы, прошедшие с тех давних поездок по той же линии.

Эйлин мечтала о путешествиях. Когда на географии им рассказывали про Долину Смерти – самое засушливое и жаркое место в Северной Америке, – Эйлин решила, что обязательно когда-нибудь туда съездит, хотя ее светлая алебастровая кожа моментально обгорала на солнце. Наверное, в такой огромной пустыне, думала она, не так замечаешь одиночество.

4

Осенью пятьдесят шестого, когда Эйлин уже второй год училась в старшей школе, из Ирландии толпой повалили родственники. Как она радовалась! Правда, квартира иногда становилась похожа на больницу – вновь прибывшие, шмыгающие носами родичи спали кто где, на полу вповалку и даже иногда захватывали кровать Эйлин, а все равно – отец словно оживал. Он очаровывал гостей, точно цирковой тюлень, жонглирующий мячиком на кончике носа, а мама с Эйлин выбивались из сил, поддерживая мир и порядок среди общей толчеи.

Через их тесную квартирку прошло больше десятка человек. Мамина младшая сестра Марджи, всего на несколько лет старше Эйлин, – мама ее раньше никогда не видела. Тетя Ронни и тетя Лили. Дядюшки Дэзи, Эдди и Дейви. Двоюродные братья и сестры: Нора, Брендан, Микки, Эймон, Деклан, Маргарет, Триш и Шейн. Приезжали по двое, по трое, иногда и по четверо, и жили у них, пока не найдут себе квартиру в Ровее, Вудлоне или Инвуде, – а тогда начинался следующий заезд. Никакими словами не рассказать, что чувствовала Эйлин, когда все собирались за общим столом. Проснувшись ночью, она слушала, как родичи тихо посапывают и ворочаются во сне. Никогда в жизни она не была такой счастливой.

Первым приехал дядя Дэзи, младший брат отца. У отца в комнате он и поселился. Эйлин улучила минутку, когда отца не было дома, и засыпала дядю Дэзи вопросами. Разговорить его оказалось нетрудно. Слова так и хлынули из него, будто кто-то отвернул кран.

– Твоему папе нравилось в Кинваре, – рассказывал дядя Дэзи. – Веселый парень был, ты себе просто не представляешь! Целыми днями улыбка до ушей. Потом, как приняли закон о земельной реформе, пришлось нам переехать в Лохрей. Земля там получше будет, но папа твой, мне кажется, так и не смирился, что нас заставили бросить прежние поля и дом, который он еще подростком строить помогал.

Вся квартира притихла, и у соседей, и даже уличные шумы заглохли, словно поддавшись обаянию дяди Дэзи.

Он потер небритый подбородок:

– Я сильно младше его был. Наверное, лет семи, потому и радовался переезду. Так и рвался помогать в строительстве нового дома. Строили из подручных материалов. Мы, мальчишки, вместе с отцом копали глину, таскали бревна из болота, собирали солому для кровли. Знаешь, какой дом получился основательный? До сих пор стоит. Все радовались, кроме твоего папы. Он сказал – раз один дом отняли, могут и второй отнять, если захотят. Так и не обвыкся на новом месте. Жил как под открытым небом. Одно правда: чтобы поработать, ему отдельного приглашения не требовалось. И вообще приглашения не требовалось. Он постоянно трудился. Какие ограды складывал из камня – посмотришь, не меньше мили в поперечнике! И ничего-то для себя не требовал, хватало бы только денег в карты играть. В наших краях, бывало, партия в покер на пять дней затягивалась. И еще – работа в поле, без этого ему и жизнь не в жизнь. Ты, может, не поверишь, если я скажу, что силища у него была такая – молотки гнул. А ему бы только сорняки выдергивать. В тридцать первом – папе твоему, наверное, двадцать четыре года было – у нашего брата Уилли, он патрульным полицейским в Дублине работал, образовалась катаракта. Ослеп на один глаз, и пришлось ему вернуться к нам на ферму. Участок маловат был, чтобы прокормить двух взрослых мужчин и еще нашего отца, а работы на всем богом забытом острове было не найти, даже такому человеку, как твой папа.

Дядя Дэзи изогнул бровь и театрально прищелкнул языком, словно бы намекая, что отсутствие работы для его старшего брата предвещает гибель всей Ирландии.

– Наш отец ничего не смог для него сделать, кроме как билет ему купить за океан. Вообще, это Уилли хотел эмигрировать, но ему о том и мечтать не приходилось. В Америке инвалидов не привечают. До отъезда папе твоему оставалось три месяца. Он все это время работал как одержимый – не ел, не спал, все только пахал, боронил и сеял. Мы уже тревожиться начали – не задумал ли невзначай себя уморить. Друзья устроили ему проводы, каких у нас и не припомнят. Гуляли три дня и три ночи! А папа твой на третий день прямо из-за стола да в поле ушел. Мы его уговариваем спать лечь – ни в какую. Всю ночь работал. Утром наш отец вышел к нему с билетом в руке. Я за ним увязался. Смотрим – твой папа сорняки выпалывает. Никогда не забуду, что отец ему сказал.

Дядя Дэзи встал, чтобы в лицах изобразить эту сцену.

– «Майкл Джон», – сказал отец, а сам билет ему протягивает. – Дэзи протянул руку, словно передавая Эйлин воображаемый билет. – «Ехать надо. И все тут». И ушел в дом. – Дэзи отвернулся, сделал пару шагов прочь, потом возвратился на прежнее место. – А мы с твоим папой стояли и молчали. Матушка его до корабля проводила.

Дядя сел и уставился в пустую чашку. Эйлин подлила ему еще чаю.

– Помню первое письмо от него, – продолжил дядя Дэзи, откусывая песочное печенье. – Он писал – тяжелее всего было уезжать, зная, что Уилли понятия не имеет, как собирать урожай. Затянет, мол, и все, что папа твой посадил, сгниет на корню. Так и вышло. Твой папа здесь, за океаном, представлял себе, как растения в поле покрываются плесенью, как пропадает понапрасну столько хорошей еды. Сказал, он никогда в жизни больше не посадит ни единого зернышка. Наш брат Пэдди – отец твоего кузена Пата, упокой Господи его душу, – уже года два как здесь жил. Он и порекомендовал твоего папу в фирму Шефера. Они только посмотрели на него и сразу поручили ему пивные бочонки ворочать.

Отец, Эйлин знала, гордился, что умеет писать, – многие его родные и друзья детства были неграмотными. Ей нравилось смотреть, как он, нацепив очки, подписывает свое имя на чеках и квитанциях, но она просто не могла себе представить, чтобы он написал целое письмо, да еще открыл в нем свои мысли и чувства. Единственная эмоция, которую он время от времени позволял себе выражать, – возмущение чьей-нибудь глупостью, ленью или продажностью.

Эйлин понимала, что отец когда-то был молодым, но не задумывалась об этом по-настоящему. А сейчас вдруг увидела его в образе молодого парня, который пересекает океан, чтобы начать новую жизнь на новом месте, и везет с собой тяжелый груз тоски и сожалений. Этот груз он в последующие годы будет питать своим молчанием. Оказывается, она и не знала его толком. Вот бы найти такого человека, как он, только не нарастившего такую прочную броню! Кто знаком с испытаниями судьбы и все-таки хоть отчасти сохранил простодушие. Кто способен подняться над горестями, которые подсовывает жизнь. Если и есть у ее отца слабость, то вот она. Быть сильным можно по-разному – это Эйлин понимала.

Ей нужен человек, подобный дереву с мощным стволом, но с тонкой корой. Которое чудесно расцветет, пусть даже никто, кроме нее, не сможет разглядеть его цветения.


Может, мельтешащие вокруг родственники дали отцу стимул остепениться, а может, то была сила управленческой зарплаты. Так или иначе, когда отца повысили от простого водителя до бригадира, случилось необыкновенное: отец перестал ходить в бары и пил теперь только дома. А раньше, наоборот, дома к спиртному не притрагивался. Пил он степенно, неспешно и выдержанно – ничего общего с хаотическим пьянством матери. Была в этом какая-то утонченность, равновесие какое-то.

Отец купил красивые стаканы и по вечерам насыпал в них кубики льда, наливал по чуть-чуть дорогого виски и садился выпивать с очередным родственником, словно это самое что ни на есть здоровое времяпрепровождение. Просто способ смыть с себя душевную муть, накопившуюся за день руководящей деятельности. Он купил новую мебель, посудомоечную машину, ковер в восточном стиле ручной работы. Купил телевизор; по вечерам они его смотрели всей семьей. Эйлин была бы совершенно счастлива, но чары развеивались, когда она, случайно обернувшись к матери в самый драматический момент фильма, вместо азартного интереса, как у всех остальных, ловила напряженный взгляд, устремленный на стакан в руке мужа. Точно собака дожидается, не упадет ли со стола огрызок.


Эйлин поехала с Билли Мэлаги в Саннисайд в кафе «Поднять якоря!». Билли был на год старше, окончил школу Макклэнси и попросил отца Эйлин устроить его на работу в фирму «Пиво Шефера». Подруги утверждали, что Эйлин ему давно нравится. Она к нему была равнодушна и согласилась поехать с ним исключительно для очистки совести – она, мол, дала ему шанс. Многие девчонки с радостью ухватились бы за Билли. У него были вьющиеся белокурые волосы, такие густые, что казалось, на них можно человека подвесить. Обаятельный, чуточку грубоватый, другие мужчины относились к нему по-дружески. Эйлин видела его привлекательность, но ей не годился человек, который не стремится к лучшей жизни и не против тридцать лет водить грузовик.

В «Поднять якоря!» было темно и душновато. Музыканты небольшого оркестрика вскоре убрали скрипки в футляры. Вместо оркестра заиграл музыкальный автомат. Разновозрастная толпа бурлила веселой энергией.

Эйлин никогда раньше не пробовала спиртного. Пробежав глазами меню, она решила: как в омут головой! – и заказала «Зомби». Билли одобрительно усмехнулся:

– Знаешь, я иногда вспоминаю свой первый рабочий день. Твой папа назвал меня задохликом. Он всех так называет, кто в Америке родился. От него это прямо вроде похвалы.

Эйлин невольно замечала, как Билли гремит кубиками льда в стакане, как, отхлебнув, утирает рот волосатой рукой.

– Он мне поручил маршрут на Статен-Айленд. В другую зону – значит, дополнительная плата. Кто я такой? Сопляк, первый день работаю, а он позаботился, чтобы у меня были денежки в кармане. Говорит: «Надо объехать двенадцать точек. Управишься за шесть часов. Можешь покататься все десять». А я не понял. Не хотел ему лодырем показаться. Говорю: «Сэр, если эта работа на шесть часов, так я ее сделаю за пять!» Он на меня посмотрел как на полудурка и говорит: «Если приедешь раньше чем через десять часов, можешь совсем не возвращаться».

Билли так разволновался, говоря об ее отце, что Эйлин уже и не знала, за кем из них он ухаживает. Она неожиданно быстро осушила стакан, потягивая сладкое питье через соломинку. Чуточку испугалась, чувствуя, как звенит в голове и язык плохо слушается. Может, она уже сделала первый шаг по дорожке, уводящей от ее мечты? Самое страшное – как легко это оказалось. Всего-то-навсего – переправить содержимое стакана к себе в желудок. Чтобы прогнать жутковатые мысли, Эйлин поскорее заказала еще одну порцию. Шум в голове сразу поутих. Эйлин старалась смотреть Билли в глаза, но почему-то видела только его бледные, как непропеченное тесто, щеки и торчащие уши. Представила себе его на пару футов ниже ростом, стриженного под горшок и в футболке в горизонтальную полоску и неожиданно засмеялась посреди его рассказа – видно же, что мальчишка еще, а все почему-то его считают взрослым человеком. Бармен, у которого с возрастом все было ясно – может, на пару лет младше отца Эйлин, – посмотрел на Билли с жалостью. Первый стакан коктейля Эйлин не понравился – слишком приторный, будто сироп, зато второй так пришелся по вкусу, что она после него заказала подряд еще три.

Билли приволок ее домой после полуночи. Как она потом узнала, Билли умолял ее отца о пощаде, объяснял, что в нее как бес вселился, что он несколько раз пытался ее увести, но она в ответ била его по щекам, а он боялся, что о нем что-нибудь не то подумают и выгонят из бара и тогда Эйлин останется одна с этими пьяными скотами.

Отец разбудил ее рано утром. Пару часов Эйлин провела в обнимку с унитазом, выпрямляясь, только когда ее одолевал очередной рвотный позыв. Когда в желудке уже ничего не осталось, отец велел ей принять душ. Потом повел ее в церковь Святого Себастьяна – слушать мессу.

– Ты не лучше других, – сказал он. – И никто для тебя исключений делать не будет.

Церковь была новая, недавно построенная. Ветерок от кондиционера холодил вспотевшую кожу. Эйлин бил озноб. Один раз ей пришлось выйти в туалет. Когда она засыпала, отец толкал ее локтем. Настало время причащаться. Эйлин чуть не подавилась облаткой. На какое-то ужасное мгновение показалось, что ее сейчас вывернет наизнанку прямо у алтаря. Стараясь не делать резких движений, вернулась на свое место и в школу в тот день не пошла.

В тот день была пятница. Вечером после ужина, когда посуда была вымыта и мама ушла к себе, отец усадил Эйлин на диван.

– Если уж ты, дуреха, взялась пить, так хоть пей с толком!

Он достал из буфета два стаканчика, поставил на кофейный столик. Потом вышел и вернулся с несколькими миниатюрными бутылочками виски разных сортов.

– Это что?

– Проведем урок.

– Я не могу!

– Сможешь.

– Я уже все усвоила.

– Сейчас будет другой урок. Начнем с хорошего.

Отец объяснил, что даст ей попробовать все виды алкоголя, – пусть Эйлин разберется, какие напитки пить можно, а каких нужно избегать. Затем он налил в стакан на два пальца виски. Одна мысль о спиртном вызывала отвращение, но больше всего Эйлин поразило, что отец так подробно все продумал. И бутылки закупил заранее, словно готовился к уроку, как настоящий учитель.

Эйлин сделала маленький глоточек; виски обжег горло. Отец велел глотнуть побольше. От напитка пахло жженой древесиной, а на вкус – как зола. Отец наливал из всех бутылок по очереди и каждый раз заставлял выпить все до капли. Эйлин чувствовала, что качество у всех разное, но очень смутно. Дойдя до четвертой бутылочки, отец налил себе тоже и велел Эйлин пить не спеша, вместе с ним. На этот раз виски пился легче и не оставлял мерзкого привкуса, только приятное тепло постепенно расходилось из желудка по всему телу.

Отец убрал виски и достал несколько бутылочек с водкой. Эйлин еле-еле их одолела; все показались ей отвратительными. Отец не пил. Нацепив на нос очки для чтения, он казался похожим на какого-нибудь профессора. Эйлин не могла понять, наказывают ее или действительно обучают. Затем отец принес джин разных сортов и наливал Эйлин в стакан понемножку. Сам он после виски больше ничего даже не пригубил. Эйлин вдруг подумала: может, таким нудным научным подходом он рассчитывает отвратить ее от выпивки?

Отец достал из холодильника бутылку пива «Шефер».

– Вот это выпей.

– Я не люблю пиво, оно невкусное.

– Пей, и дело с концом.

Отец скрутил крышку и протянул Эйлин бутылку. Она, сделав пару глотков, хотела отдать ему бутылку.

– До дна, – велел отец.

Когда Эйлин прикончила бутылку, отец сказал, что она не должна пить никакого другого пива, особенно при людях. Теперь он выставил на стол бутылки с разноцветными напитками, каких обычно в доме не дозволял. Куантро. Мятный ликер. Черносмородиновый ликер. «Гран Марнье». Эйлин понравился мятный ликер. Отец, покачав головой, налил ей полный стакан.

– Нравится – наслаждайся.

– Я не хочу столько!

– Если хочешь остаться в этом доме, выпьешь весь стакан. – Он налил во второй. – А потом еще и этот.

Когда Эйлин закончила, отец вернулся и наполнил еще один стакан.

– Это зачем? – спросила Эйлин.

В голове у нее стоял туман.

– Пей.

Утром она проснулась с раскалывающейся головой, тихо радуясь, что сегодня суббота.

– Больше никогда не пей незнакомых напитков, – сказал отец, зайдя в кухню, где Эйлин принимала аспирин. – И не бери в руки стакан, если оставила его без присмотра хоть на минуту.

– Хорошо.

– Словом, пей виски. Хороший и понемножку.

– Я, наверное, в жизни больше не буду пить.

Ей показалось, что по губам отца скользнула улыбка.

На Новый год он произнес тост в ее честь, под радостные крики собравшихся родственников:

– За мою Эйлин, которая снова окончила учебный год с отличием! Дай ей Бог! Когда-нибудь мы все будем на нее работать. И вот что я вам скажу, – прибавил он, помолчав. – Правильная она, видать, выросла, если способна держаться на ногах после полудюжины «Зомби». Сразу видать – моя дочка!

«Сразу видать – моя дочка». В этих словах Эйлин услышала всю за целую жизнь не высказанную нежность. Этими крохами она сможет жить еще долгие годы, словно кактус – несколькими каплями дождя. И все-таки ей было ужасно стыдно. Эйлин решила, что в будущем будет пить только то, что пьет самая скучная девочка в компании.

5

С минуты поступления будущих медсестер в училище Святой Екатерины и до самого выпуска преподаватели твердили одно: если будут плохо учиться, их исключат. Эйлин к такому привыкла за тринадцать лет в католических школах. К тому же она теперь понимала, что, сама того не ведая, с самых ранних лет обучалась навыкам, необходимым для этой профессии. Учителя и сами будто чувствовали, что, какие бы трудные задания они ей ни давали, жизнь уже ставила задачки посложнее, и обращались к ней уважительно, почти как к коллеге. Наверное, то же испытывал ее отец – неловкость, когда хвалят за то, в чем у тебя не было никакого выбора. Есть ли выход из ловушки чужого уважения?

Мученичество никогда ее не привлекало, не то что некоторых однокурсниц, мечтающих о нимбе. Шли бы лучше в монашки… С каким самодовольством они жаловались на усталость, на тяжелую и неблагодарную работу. Впрочем, в монастыре они бы и пяти минут не выдержали. Не было в них душевной стойкости.

Эйлин никогда не мечтала стать медсестрой. Просто этот путь выбирали все девчонки из их района, кто поумнее, чтобы не застрять в секретаршах. Она бы хотела стать юристом или врачом, но считала, что это – удел избранных. Откуда набрать денег на учебу? И потом, ума у нее, может, и хватило бы, но вряд ли хватило бы воображения.


После Святой Екатерины, получив стипендию, Эйлин осенью шестьдесят второго поступила в Университет Святого Иоанна, учиться на бакалавра. Она собиралась заниматься на летних курсах, потом окончить за три года вместо четырех и пойти работать, постепенно пробиваясь на руководящую должность. Деньги на текущие расходы – и будущее обучение на старшую медсестру – она зарабатывала моделью в отделе готового платья в универмаге «Бонвит Теллер». Эйлин демонстрировала покупательницам, как те могли бы выглядеть, будь они чуточку стройнее или выше ростом или будь у них аккуратная ямка между ключицами, пышная грива темных волос, гладкая кожа или яркие изумрудные глаза под тяжелыми веками. Зато на их стороне были иные преимущества: деньги и та высокомерная небрежность, которую дает богатство. Эйлин без всяких усилий стала самой популярной из моделей. Она не навязывалась потенциальным клиенткам, не подбоченивалась, стараясь привлечь внимание, а просто надевала очередное платье и стояла в нем. Не улыбалась и не хмурилась, не заглядывала в глаза и не стояла потупившись. Не надоедала посетительницам разговорами, но и не отмалчивалась. Держалась естественно. Если зачешется нос – могла его почесать. Если просили повернуться кругом, показывая платье с разных сторон, – поворачивалась, а потом уходила переодеваться. Другие девушки медлили, тянули время, словно, не сумев убедить покупательницу, убеждали в чем-то себя самих.

Она мечтала: вот войдет роскошный состоятельный мужчина, который хочет купить платье для своей девушки, увидит ее и круто переменит свою судьбу. Эйлин сможет забыть о профессии медсестры, объехать весь мир, обеспечить родителям безбедное существование. Ее жизнь будет как прекрасный сон. Больше никогда не придется выносить судно, стряхивать с себя шаловливые ручки престарелых пациентов, терпеть зловонное дыхание старушек, измеряя им температуру. Ни единого дня не работать и никогда ни о чем не думать. Снова прийти в этот магазин, сесть в кресло для посетительниц и гонять девушек-манекенщиц. Она сделает вид, будто собирается уйти, так ничего и не купив, а потом закажет по экземпляру всех фасонов, пусть эти девчонки поймут, что понятия не имеют о том, как живут женщины вроде нее. Увы, приходили только девушки чуть постарше Эйлин или матери с девочками-подростками. Все говорили, как она ослепительно выглядит, но Эйлин буквально слышала, что думают они только о себе.

Однажды, в августе шестьдесят третьего, молоденькая девушка, ровесница Эйлин, пришла выбирать платья для подружек на своей свадьбе. Выбирала явно наугад и заметно нервничала. Почему-то она казалась знакомой, и это тревожило. Наконец, продемонстрировав одно за другим несколько платьев, Эйлин ее узнала – это была Вирджиния Тауэрс, они вместе учились в школе Святого Себастьяна до седьмого класса, а потом та переехала в Манхассет. Хоть бы она не узнала Эйлин, хоть бы не узнала! Но Вирджиния, разглядывая швы на платье, вдруг взволнованно похлопала ее по плечу:

– Эйлин?

– Да?

– Эйлин Тумулти!

Вирджиния и не думала понижать голос, точно ей было все равно, кто их слышит. Эйлин молча повела бровью. Ее смутила такая фамильярность – на работе она всегда старалась держать дистанцию, даже с другими манекенщицами.

– Это я, Джинни! Джинни Тауэрс!

– Боже мой, Вирджиния, – отозвалась Эйлин вполголоса.

Добрая, искренняя Вирджиния! У нее одной во всем классе папа работал начальником в банке и к тому же был протестантом, а мама – католичкой, как и все местные жители. Вирджинию никто никогда не дразнил, несмотря на ее стеснительность и неуклюжесть. Родительское богатство словно окутывало ее защитным покровом.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Вирджиния.

Любой ответ вызвал бы неловкость, поэтому Эйлин красноречиво подергала край платья и с улыбкой развела руками.

– Ах да, платья! – воскликнула Вирджиния.

Два она держала в руках, еще три висели перекинутые через дверцу шкафа – и все не слишком вдохновляющие.

– Ох, ну скажи, тебе какое-нибудь из них нравится?

Будь у Эйлин деньги, она бы купила совсем другие платья – более строгие, без такого количества рюшечек. Она не сомневалась, что у нее дома в шкафу висят платья намного лучше, чем у Вирджинии. Всего-то полдюжины, зато каждое – идеально. Эйлин никогда бы не купила пять платьев по двадцать долларов, когда можно взять одно по-настоящему великолепное за сотню. Поскольку она редко куда-нибудь выходила, то и не боялась, что ее будут слишком часто видеть в одном и том же.

– По-моему, то, которое я примеряла предпоследним, довольно милое, – сказала Эйлин.

– Лавандовое? Я так и знала! Мне тоже понравилось. Такие и закажу.

Эйлин, стоя перед ней в пышном наряде, чувствовала себя как человек-сэндвич с рекламой какого-нибудь ресторана.

– Эйлин Тумулти! – снова воскликнула Вирджиния, словно отвечая на вопрос викторины. – Ты здесь, наверное, только подрабатываешь?

– Я скоро должна получить диплом бакалавра, – ответила Эйлин. – Учусь на медсестру.

– Я так и думала, что ты станешь врачом или еще кем-нибудь таким! Ты всегда была самая умная в классе.

Эйлин вспыхнула.

– А я в этом году оканчиваю Университет Сары Лоуренс. И замуж выхожу! Ну, это ты и так поняла. Он из Пенсильвании, и такой старомодный, я просто не могу! Папа ему устроил собеседование в банке Леман-Бразерс. Мы будем жить в Бронксвилле. Последний месяц перед выпуском я буду пешком в школу ходить!

Эйлин слышала о Бронксвилле – это был городок в южной части округа Вестчестер, населенный весьма состоятельными людьми.

– Какая прелесть!

– Ни за что не угадаешь, что у меня запланировано на следующий год!

– Что?

– Поступаю в Колумбийский университет, на юридический!

– Ты всегда была умницей, – ответила Эйлин, стараясь не показать удивления.

– Куда мне до тебя!

– Спасибо.

– Ты была взрослей нас всех, – сказала Вирджиния. – Я часто вспоминаю, как в шестом классе ты меня повела к «Вулворту» и заставила купить тетрадки для всех предметов. Помнишь?

Эйлин помнила, хотя воспоминание удовольствия не доставляло. Сколько у нее тогда было лишней энергии! Бросалась всем вокруг помогать, словно мир можно изменить к лучшему, если очень постараться.

– Я помню, ты была не очень организованная, но похода к «Вулворту» что-то не припоминаю.

– Наверное, тебе просто надоело смотреть, как я вечно не могу ничего найти. Ты меня научила вести записи отдельно по разным предметам. Знаешь, как мне это помогло?

– Я очень рада, – ответила Эйлин, чувствуя, как все сжимается внутри.

– А поступай вместе со мной на юридический? Учились бы вместе. Я бы от этого здорово выиграла!

Эйлин представлялась самой себе зверем в цирковой клетке, и будто бы Вирджиния стоит снаружи, взявшись одной рукой за решетку, а в другой держа отбивную котлету. Надо было уходить, пока не наговорила лишнего.

– Разве что в следующей жизни, – сказала она, и сразу нахлынуло ощущение неловкости, которое она всеми силами старалась отогнать.

Вырез платья показался вдруг слишком откровенным. Появилась новая покупательница, а вторая манекенщица была занята. Эйлин, воспользовавшись этим, еще раз переспросила, уверена ли Вирджиния насчет лавандового платья, и отправила ее к сотруднице, оформлявшей заказы.

– Обязательно приходи в гости! – сказала на прощанье Вирджиния. – Через пару месяцев, когда мы обживемся на новом месте. Бронксвилл, не забудь! Наш адрес найдешь в телефонной книге. Мистер и миссис Лиланд Кэллоу. Мы будем очень рады! Нет ничего дороже старых друзей.


Мама советовала, если уж так захотелось машину, поберечь деньги и купить подержанную, но в автосалон с ней пошел отец.

Посреди зала стоял новенький «понтиак-темпест», модель 1964 года.

– На него уйдет почти все, что я скопила!

– Еще заработаешь.

– Это неразумное вложение денег.

– Вложение в жизнь, – сказал отец. – Если хочется – покупай. Уж получше грузовика с пивом будет, вот что я тебе скажу. Может, и мне такой купить? Или вон тот, с откидным верхом. Как там продавец назвал – «ГТО»? Буду маму катать. Как ты думаешь, ей понравится?

Он говорил с такой серьезностью, что Эйлин чуть не ответила: «Очень понравится, пап!»

Она сказала только:

– Вот это уж точно бесполезная трата денег!

И спросила, какой цвет ей больше подойдет – вишневый или темно-синий?

Можно было сэкономить и все-таки купить подержанный автомобиль, а можно было объявить во всеуслышание, какое будущее она для себя наметила, и, возможно, повлиять на это самое будущее.

– И что я должен тебе ответить? – сказал отец.

Эйлин выбрала вишневый.


Мама пришла с работы, когда Эйлин сидела за учебниками.

– Опять занимаешься?

Эйлин только что-то буркнула в ответ. Мама, разбирая сумку, уронила ключи на раскрытую тетрадь. Громадная связка ключей, и каждый обозначает одну или несколько комнат, которые убирает мать. Эйлин спихнула их с тетради, словно источник инфекции.

– Может, отложишь книжки на пять минут? – спросила мама. – Подвезешь нас с друзьями…

– Куда подвезти? Какие такие друзья?

– Мои друзья, из группы.

Из группы, мысленно повторила Эйлин. Звучит почти светски.

– Возьми мою машину, – сказала она, не отрываясь от учебника.

– Я боюсь ее водить.

Мама всего год как получила права и на дорогах чувствовала себя неуверенно, а «понтиак» был еще совсем новый.

– У меня контрольная.

– Мы договорились подвозить друг друга по очереди. На этой неделе я обещала за всеми заехать.

– Не надо было обещать.

– Ну перестань! – сказала мама. – А то опоздаем.

Первый знакомый жил в районе Джексон-Хайтс. Эйлин удивилась, увидев большой кооперативный жилой комплекс; она-то думала, что люди со средствами не страдают обычными человеческими недостатками. Мама вышла из машины, а Эйлин сейчас же достала учебник. Она решила, что будет заниматься при каждой возможности, даже когда в машину сядут мамины друзья. Нет у нее времени на пустые разговоры, хватит и того, что она согласилась помогать в этом печальном путешествии.

Вернувшись, мама сказала повеселевшим голосом:

– Познакомься, Хайрам, это моя дочь, Эйлин.

– А, – отозвался тот, усаживаясь на заднее сиденье. – Значит, ты у нас сегодня Харон?

– Эйлин, – поправила она.

– Харон, лодочник. На реке Стикс.

– А-а, – сообразила Эйлин. – Ну да.

– Мертвецов через реку перевозит.

Забираясь в машину, Хайрам стукнулся головой и сбил набок накладку, но, вместо того чтобы незаметно поправить, снял ее совсем и снова пристроил на место с такой непринужденностью, будто носил не для того, чтобы скрыть лысину, а чтобы ее подчеркнуть.

– Ты-то как раз очень даже живой, – прыснула мама. – Чего не скажешь о твоей нашлепке!

– Вот тебе мораль: не доверяй мужчинам с заемной шевелюрой.

– Разумный совет, – отозвалась Эйлин.

– Скажи это моей жене! Хотя видели бы вы мои кудри, когда мы с ней познакомились! Я был Самсон.

Эйлин смотрела в зеркальце заднего вида, как он задумчиво глядит в окно. Хайрам перехватил ее взгляд и посмотрел прямо в глаза, словно привык к тому, что за ним наблюдают.

– Бойтесь женщин, приносящих ножницы, – хмыкнул он, словно знал какую-то тайную шутку и благодаря ей все тяжелое и трудное становилось невесомым. – Бойтесь ланчей на три бокала спиртного.

– На один бокал, – поправила мама.

– Ну что же, если уж ехать в преисподнюю, то с шиком! Чудесная машина.

– Спасибо, – сказала Эйлин.

– Наоборот, – возразила мама. – Мы выбираемся из преисподней.

– Да-да, – вежливо согласился Хайрам. – Мы в чистилище, но полны надежд. По крайней мере, не поддаемся отчаянию. А если и поддаемся, то в этой прекрасной машине.

Мама искрилась весельем, когда звонила у очередной двери, усаживала друзей в машину и легкой болтовней поддерживала непринужденную атмосферу. Эйлин так и не смогла раскрыть книгу, даже пока в машине был один Хайрам. Неожиданно для себя она прекрасно провела время. За несколько минут поездки она успела разглядеть каждого и поняла, что позитивный взгляд на жизнь давался им нелегко. Всех удалось доставить в три приема. Припарковавшись у обочины, Эйлин наблюдала в зеркальце, как мама с последней четверкой разнокалиберных приятелей и приятельниц спускается в подвал дома священника.

На обратном пути, после того как они всех развезли по домам, мама курила, выпуская дым поверх чуть приопущенного стекла, и говорила, говорила без умолку. А Эйлин видела, что при всей деланой бодрости уголки рта у матери опущены вниз, как у рыбы, попавшейся на крючок. Мама не верила, что Эйлин ее до конца простила. Эйлин и сама не была в этом уверена, хотя и сказала, что простила, когда мама, усадив ее однажды за кухонный стол, принялась каяться в своих прошлых ошибках, которые Эйлин старалась забыть. Мама силилась зачеркнуть прошлое, а Эйлин не могла от него избавиться. Ее постоянно точила мысль, что все это, казалось бы, прочное благополучие в любую минуту может растаять, раствориться в проклятой жидкости, что пропитала все ее детство, неся с собой гниль и распад. Неистребимый запах прошлого темной тучей висел между ними, отравляя воздух, и не было больше рядом посторонних, чтобы эту тучу развеять.

– Открой, пожалуйста, окно пошире.

Мама без слов повиновалась. Она курила, глядя прямо перед собой, мимо Эйлин, как прежде, в дни запоев. Эйлин остановила машину, вышла и опустила задние стекла до отказа. Она задержалась, глядя на мамин затылок, – на какое-то странное головокружительное мгновенье он показался чужим, будто в машине сидит незнакомая женщина. Эйлин не позволяла себе задумываться о том, что сейчас переживает мать. Ей надо было строить свою жизнь. Будь у нее такой дом, как у некоторых маминых знакомых, ничего бы ей больше и не надо. Так чего же им не хватает? Живи она в таком доме, ей бы не пришлось ездить в чужой машине на собрания группы анонимных алкоголиков в сыром церковном подвале. Она сидела бы и радовалась своему камину, кожаному дивану, книжным шкафам в гостиной, слушала бы тишину, любовалась пустующими пока спальнями, дожидающимися милых, обаятельных гостей. Разве все это не стоит какой-то там выпивки? Но от фактов никуда не денешься: кому-то этого мало. Это тревожило, наводило на мысль о непрочности всякого благополучия. Эйлин вытряхнула эту мысль из головы, словно пыль из восточного ковра. Собственного дома вполне достаточно для счастья, решила она.

6

Всю осень шестьдесят третьего года Эйлин уговаривала кузена Пата поступить в колледж. Накатил декабрь, и уже во многих колледжах прошли все сроки подачи документов. Эйлин решила сделать последнюю попытку.

– Да не гожусь я для колледжа!

Они были в квартире тети Китти. Пат развалился на диване, положив свои здоровенные ноги на кофейный столик, а Эйлин сидела напротив, плотно сдвинув колени под складками плиссированной юбки.

– Чушь!

– Никогда ученьем не увлекался.

Пат, подавшись вперед, стряхнул сигаретный пепел в чашку из-под кофе и снова откинулся на спинку.

– А мог бы отлично учиться! Ты умнее всех своих одноклассников.

– Хватит из меня делать будущего президента!

Сказать по правде, она уже и не надеялась. Пату хватило способностей, чтобы закончить последний школьный год, ни разу не сделав домашнего задания. Инстинктивным умением привлекать людей на свою сторону он ей напоминал отца. И весь этот непосильный груз талантов и возможностей он растрачивает по молодежным барам – ну и пусть, ей уже все равно. Лишь бы только в беду не попал.

– Если бы ты хоть чуть-чуть постарался, мог бы все сдать на отлично даже во сне!

Эйлин, скрестив лодыжки, вертела в руках пачку сигарет и еле удерживалась, чтобы не отогнать плывущее к ней облако дыма.

– Не могу я все время учиться. Я неусидчивый.

– Я за тебя заполню все анкеты…

– Мне двигаться нужно. В помещении я зверею.

Он ткнул в пепельницу окурок и закинул руки за голову.

– Во Вьетнаме подвигаешься, – сказала Эйлин с горечью. – Пока в землю не закопают.

В феврале шестьдесят четвертого ему исполнилось восемнадцать. Эйлин его тормошила, чтобы женился на своей девушке, а он ни в какую. В июне, окончив школу, он получил повестку с вызовом на медосмотр. Эйлин пришла в ужас, потому что Пат был здоров как бык: рослый и сильный, зрение единица и при всем этом избежал семейного проклятия – проблем с коленными суставами. Словом, нечего было и надеяться, что его признают негодным к военной службе. Эйлин уговаривала его записаться в Национальную гвардию, чтобы не отправили куда похуже. После августовской Тонкинской резолюции она была просто уверена, что он поступит в какой-нибудь колледж, а вместо этого Пат через пару недель записался в морскую пехоту.

Быть может, привыкнув побеждать в кулачных драках, он думал, что все несчастья будут от него разбегаться сами. Его отправили на остров Пэррис, проходить курс молодого бойца, затем он прошел спецподготовку по борьбе с танками и был приписан к базе морской пехоты Кэмп-Леджен, в Северной Каролине. Там и оставался до июня шестьдесят пятого, а с началом наземной войны в Южном Вьетнаме записался добровольцем.

Пат позвонил перед самым отъездом. Эйлин, разговаривая с ним, никак не могла представить его себе коротко остриженным, в стандартной одежде, которую носят, кажется, все военные, – рубашка поло и диагоналевые брюки, как будто в одном магазине покупают. Она мысленно видела его в форменном пиджаке школы Святого Себастьяна – на пять классов младше ее самой, он стоит и нетерпеливо переминается с ноги на ногу, пока Эйлин завязывает ему галстук. Пат был ей вместо родного брата.

– Смотри живым возвращайся! – сказала она.

– У нас тут есть напуганные – могу позвать к телефону, их подбадривай. А я – Пат, забыла? Пат Тумулти, не кто-нибудь. До скорого!

– Пока.

– Скажи отцу – я его не опозорю.

Отец Эйлин до такой степени забил племяннику голову патриотическими лозунгами, что Пат воображал, будто ему предстоит увлекательное и героическое приключение.

– Не вздумай там выпендриваться, чтобы его поразить! Он ни за что не скажет, а на самом деле ужасно боится, как бы с тобой чего не случилось.

– Это он тебе сам говорил?

– Что тут говорить, когда и так ясно? Лишь бы ты вернулся целым и невредимым, больше ему ничего не нужно. Ты навоображал о нем невесть что, а самого человека и не видишь.

– Он бы сам поехал добровольцем, только по возрасту не проходит.

– Даже если и так, это ничего не значит. Единственное, что его пугает, – это нормальная жизнь. А ты лучше возьми и меня удиви – возвращайся и заживи нормальной жизнью. Нечего ради него из кожи лезть.

Она буквально услышала, как Пат расправил плечи.

– Скажи ему, что он сможет мной гордиться!

Эйлин вздохнула:

– Сам скажи. Он будет там же, где ты с ним прощался, – в своем чертовом кресле. Он же у нас никуда не ходит. К нему все приходят.

– И скажу!

– До свиданья, Пат! – сказала Эйлин и потом еще повторила про себя: «До свиданья» – не дай бог, окажется «прощай».

Она дождалась, чтобы он первым повесил трубку.

7

Скорей бы настал тот день, мечтала Эйлин, когда она выйдет замуж и сменит фамилию. Тумулти – слишком уж по-ирландски. Торфяные болота, бунтовщические песни, и кипенье в крови, и давнее поражение – настолько давнее, что напоминает о себе шумным весельем в самое неподходящее время.

Эйлин росла в ирландской среде, не задумываясь о том, что она – ирландка. В День святого Патрика, когда весь город праздновал как одна семья, она испытывала нечто вроде первобытной гордости за свою причастность, а жалобные звуки волынок пробуждали в ней древнее чувство верности роду.

Однако в колледже она столкнулась с другим миром, где ее отец не имел никакого веса, и поняла, что мнения окружающих тоже необходимо учитывать. От «Эйлин» уже никуда не денешься, а вот если добавить к имени новую фамилию… Пожалуй, тогда она могла бы даже гордиться своими ирландскими корнями. Сейчас это с ней случалось очень редко, – например, накануне своего девятнадцатого дня рождения Эйлин плакала от радости, когда избрали президента Кеннеди.

Ей хотелось совсем другую фамилию, чтобы звучала нейтрально, создавая иллюзию долгой череды сдержанных протестантских предков. А если такие предки и впрямь будут в наличии – она возражать не станет.


Шел декабрь шестьдесят пятого. Эйлин, как и планировала, окончила колледж за три года и сейчас училась в Нью-Йоркском университете на старшую медсестру. Как-то в перерыве между занятиями она встретилась со своей подругой Рут под аркой на Вашингтон-сквер – подруга работала поблизости, – и они пошли обедать вместе. Был необычно теплый для декабря день. Многие прохожие, кто помоложе, вышли на улицу просто в свитере, без пиджака.

– Ну не то чтобы так уж рвется с кем-нибудь встречаться, – говорила Рут по дороге к закусочной на Бродвее. – Просто у него нет девушки.

Эйлин вздохнула: вот, опять! Приятельницы то и дело объявляли, что нашли для нее идеального молодого человека, а потом оказывалось, что это обыкновенный хвастливый наглый плейбой, который сумел очаровать ее подруг и всех посетителей в баре, а она, Эйлин, не чает, как от него избавиться.

– Найдется для него девушка. Скажи ему – кто ждет, тот дождется.

Ее привлекали надежные, предсказуемые мужчины – а другим девушкам они казались скучными. Эйлин мало встречала таких мужчин. Быть может, они не могли протолкаться через толпу совсем других типов, окружавших ее в барах и тому подобных местах. Ну, тот, кто не может к ней пробиться, ей и не нужен. Лучше быть одной, чем с трусом.

– С тобой невозможно разговаривать! – рассердилась Рут. – О тебе же забочусь! Знаешь что? Не хочешь – как хочешь!

Рут решительно застегнула пальто.

Чувствовалось, что она вся кипит. Рут остановила Эйлин у входа в закусочную:

– Понимаешь, Фрэнк меня специально попросил, а мы с ним только начали встречаться… Хотелось ему помочь. На Новый год желаешь скучать в одиночестве – пожалуйста! Вообще на всю жизнь одной остаться приспичило – да ради бога! Я старалась… Я даже познакомила тебя с Томми Дилейни, и что хорошего?

– От курсанта военной академии Вест-Пойнт как-то не ждешь подвоха, – заметила Эйлин, словно размышляя вслух. – Казалось бы, такой человек должен уметь себя вести.

– Томми – отличный парень! – заступилась подруга.

– Охотно верю, – отозвалась Эйлин. – Откуда мне знать? Он мне и двух слов не сказал. Зато всех в баре успел похлопать по плечу.

– У него много друзей.

– Томми купил на всех выпивку и сообщил, что он – мой будущий муж, хоть я об этом пока еще не знаю. Все закричали «ура». Что за наглость!

Из подъехавшего такси вышел человек с газетой в руке. Высокий красавец-брюнет с короткой стрижкой и в шикарных очках. Эйлин показалось, что он похож на иностранного профессора – грека или итальянца. Она поскорее отвела глаза, пока он не заметил.

– Просто ты Томми понравилась. Он старался произвести впечатление.

– Впечатление!

– Слушай, этот совсем не такой, – смущенно оправдывалась подруга. – Он не станет тебе надоедать. Да он вообще отбрыкивался не хуже тебя!

– А что такое? Он голубой?

Эйлин сама не знала, зачем упорствует. Почему бы не сделать небольшое одолжение Рут? Просто не хотелось опять разочаровываться, да еще под Новый год. Такси отъехало от тротуара и тут же снова остановилось на углу – посадить молоденькую парочку. Солнце выглянуло из-за тучки. Рут расстегнула пальто.

– Он студент магистратуры, учится в Нью-Йоркском университете. Естественник. Одержимый прямо, из библиотеки не вылезает. Фрэнк за него беспокоится. Решил его немножко растормошить.

Эйлин молчала – не решалась поверить в сложившуюся многообещающую картинку.

– Фрэнк и наплел, будто бы я его совсем замучила просьбами найти для моей подруги кавалера на Новый год.

– Вот еще! – возмутилась Эйлин. – Я не собираюсь никому навязываться.

– Он – настоящий джентльмен. Согласился выручить прекрасную даму. Ничем другим его не проймешь.

– Рут!

Мимо них в закусочную прошли две девушки. Все места у стойки были уже заняты, и свободный столик остался только один.

– А если я скажу, что он собой красавец? Фрэнк сам говорил – все их знакомые девушки считают его очень красивым.

– Вот пусть эти девушки его и забирают, – буркнула Эйлин… и покривила душой.

Она сама удивлялась – с чего вдруг ей хочется защищать этого незнакомого парня от посягательств?

– Ну пожалуйста, ради меня! Честное слово, больше не буду тебя донимать! – упрашивала Рут, открывая дверь закусочной. – Оставайся старой девой, если тебе так хочется.

– Ладно, только имей в виду: я не собираюсь изображать безумную благодарность. Пусть не думает, что он меня осчастливил.


За оставшееся до Нового года время Эйлин убедила себя, что всего лишь бескорыстно помогает подруге сделать доброе дело. Но когда в квартире Рут прозвенел дверной звонок, Эйлин с перепугу заперлась в ванной.

– Прекрати! Я иду открывать.

– Я никуда не пойду. Скажи ему, я заболела или еще что.

– Выходи, поздоровайся! – прошипела Рут под аккомпанемент очередного звонка.

Эйлин слышала, как подруга открывает дверь. Ей понравился голос – негромкий, но в нем чувствуется скрытая сила. Эйлин решила, что все-таки выйдет, но будет мучить молодого человека нещадно. Пусть не смеет думать, будто она в нем нуждается. Тем более сам – какой-то затворник ненормальный. Да его небось за ручку водить надо!

Как только она вошла, Эд встал, не дав ей времени сказать какую-нибудь колкость. Он и в самом деле был красив, хотя его никто не назвал бы смазливым, – худой, ладный, с четкими чертами лицами и обаятельной серьезной улыбкой.

Эд наклонился к ней и шепнул на ухо:

– Я понимаю, что вы могли бы и не соглашаться на эту встречу. Обещаю, я постараюсь, чтобы вам было не очень скучно.

Сердце Эйлин сделало перебой, как мотор, когда его заводят холодным зимним днем.


Танцевал Эд бесподобно. Когда в танце привлек ее к себе, она удивилась, какой он, оказывается, мускулистый. Очки, аккуратная прическа, учтивая манера открывать перед дамой дверь – все это поразило Эйлин, а крепкая спина и плечи дарили ощущение надежности. Сидевшие рядом девушки твердили, что в жизни не встречали такого воспитанного молодого человека. Грамотная речь без всякого акцента придавала ему сходство с профессором из кинофильмов – только без той нотки безумия, которая делает подобных персонажей бесполыми. Зато образованности ему и впрямь было не занимать, – пожалуй, люди ее круга на него посмотрели бы косо. Он мог говорить на такие темы, которые им были недоступны. И почти не пил пива – просто грел бокал в ладонях, будто жертвоприношение божествам застольной беседы. Эйлин беспокоилась, поладит ли он с ее отцом, и потому довольно скоро привела домой знакомиться – вдруг встречи придется прекратить. Однако Эд сумел обезоружить Большого Майка. Эйлин даже притворялась, будто злится от того, как они спелись. Удивляться, собственно, было нечему – Эд вырос в таком же районе, умел врезать как следует, если задирают его друзей, умел и успокоить всех, пока еще не началась потасовка. Его слушали, потому что он урезонивал таким тоном, словно говорит вещи и без того всем хорошо известные.

Он был спортивным от природы. Как-то они играли со старинной подругой Эйлин, Синди, и ее мужем Джеком – тот увлекался гольфом. После удара Эда мячик взмыл в небо и, описав параболу, вернулся к земле крошечной горошиной где-то вдали.

В другой раз они поехали на выходные в Форест-Хиллс, к друзьям Эйлин – Мэри и Тому Кадэхи. Там неподалеку был теннисный корт. Мэри и Том одолжили им костюмы для тенниса, и они стали играть двое на двое – без подсчета очков и чередования подач, просто перекидывались мячом как придется. Под конец Том предложил Эду сыграть один сет вдвоем. Мэри виновато оглянулась на Эйлин. Обе знали, что сейчас будет. Том играл в команде Фордемского университета и славился мощной подачей. В парной игре, да еще с дамами, он обычно сдерживался, зато любил после размазать противника-мужчину.

Он начал с пушечной подачи. Мяч попал Эду в корпус и отскочил вверх, словно хотел еще пару раз стукнуть его по голове. Вторая подача была нацелена Тому прямо в руки. Он в последний миг успел отбить чуть заметным движением кисти. Мяч пролетел над сеткой, чудом ее не задев. Том бросился вперед, но мячик уже покатился по земле. И дальше они шли вровень по очкам и геймам. У Эда была уверенная, стабильная подача, а отбивал он решительно и яростно. Эйлин нравилось смотреть, как он резко взмахивает ракеткой, держа ее перед грудью, словно отвергая подношение. Эд посылал мяч то в один угол, то в другой, гоняя противника по всему корту. В конце концов Том выиграл, но с минимальным отрывом. В их компании результат небывалый.

После матча все отправились к Кадэхи, мыться и переодеваться. Эйлин шла, вложив ладонь в руку Эда, а свободной рукой придерживая подол теннисной мини-юбочки, которую ей одолжила Мэри. На корте наряд смотрелся уместно, зато сейчас она чувствовала себя почти голой. Эд был великолепен в теннисном костюме, словно с рожденья его носил.

– Где ты научился так хорошо играть в теннис?

– Не так уж и хорошо.

– А по-моему, очень даже неплохо.

Эд на ходу подбрасывал мячик и снова ловил.

– Как-то летом я убирал мусор в Проспект-парке. После работы оставался поиграть в теннисном центре. Вечно бегал за мячом и никак не мог догнать. Один профессиональный теннисист дал мне бесплатный совет: «Беги, куда летит мяч. Успей туда раньше».

– У меня тоже есть своя стратегия, – сказала Эйлин. – Я вообще не бегаю. Пусть мяч летит мимо меня к тебе.

Эд засмеялся:

– Я заметил!

– У меня плоскостопие.

Из чьего-то сада повеяло ароматом жимолости. Эд сунул мячик в карман.

– Нельзя же, чтобы это белое платье промокло от пота! – Он притянул ее к себе, и несколько шагов они прошли, спотыкаясь и тесно прижавшись друг к другу. – Такое крошечное белое платьице… Это было бы просто неприлично.

– Нормальный теннисный костюм! Все вполне прилично. – Она в шутку отпихнула его. – Веди себя как следует, Тарзан!

Том шел впереди с женой, держа ракетку на плече, словно ружье после охоты. Легкая небрежность в одежде как бы намекала на привычку к богатству, но Эйлин знала, что все это напускное. Том, хоть и работает в банке, основанном Джоном Пирпонтом Морганом, сам родом из Саннисайда, отец у него, как у Эйлин, простой рабочий, а Фордем, что ни говори, – не Гарвард, не Принстон и не Йель.

Когда к их столику подошел официант, Том, наморщив нос, ткнул пальцем в карту вин – наверняка боялся неправильно произнести название. Он заказал еду на всех, не спрашивая, кто что хочет. Эд незаметно пожал ей руку – на мгновение показалось, будто у них общий пульс на двоих. Эйлин совершенно точно знала, что́ он думает – не только о Томе, а о ней и о себе и о вселенной. Ей нравился его взгляд на мир. Можно хоть всю жизнь провести на волне его спокойных, несуетных мыслей.

Не грубиян, но и не слабак. Тонко чувствующий – вот какое определение приходило на ум. Он буквально впитывал окружающих людей.

Фамилия у него была Лири – уж такая ирландская, что дальше некуда, и все равно Эйлин решила, что выйдет за него замуж.

8

Семья Эда обосновалась в Нью-Йорке незадолго до Войны Севера и Юга, однако за всю историю рода можно было вспомнить разве что одно примечательное событие: прапрадед Эда участвовал в строительстве корабля «Монитор» – первого американского броненосца. Отец Эда, по рассказам, всегда говорил об этом расплывчато, и выходило, что предок был кем-то вроде инженера-конструктора, а на самом деле он трудился простым рабочим на судостроительной верфи в Гринпойнте, где склепывали корпус корабля.

Маму Эда звали Кора. У нее был мягкий, успокаивающий голос и бархатный смех. В пятницу вечером они обычно пили чай с овсяным печеньем, сидя втроем на кухне в квартирке, где вырос Эд, – на Луквир-стрит в Кэрролл-Гарденз, у самой линии надземки. Даже в холодные дни Кора держала окна открытыми, чтобы в квартире не было душно от пара. Эйлин нравилось, как колышутся на ветру кружевные занавески. По пустырю бродили кошки, сворачивались клубочками на старых покрышках. Если какая-нибудь кошка запрыгивала на подоконник, мама Эда ее сгоняла, замахиваясь посудным полотенцем. Грохот проезжающих поездов отсчитывал время. Прощаясь, Кора крепко обнимала Эйлин. Непривычная к материнской нежности, Эйлин каждый раз удивлялась и отвечала неловким объятием, хотя ей было приятно.

Хью, отец Эда, уже несколько лет как умер. Эйлин о нем почти ничего не знала; Эд выдавал информацию по капле, а Кора вообще никогда не говорила о муже. Единственное, что напоминало о нем, – фотография в рамке. На фотографии он был в пальто и шляпе и улыбался чуть затаенной улыбкой. Эйлин знала, что он был тапером – играл на пианино в кинотеатрах, когда показывали немые фильмы; одно время запечатывал банки с краской на фабрике «Саполин» и как-то получил премию за идею нарисовать гигантскую банку краски на цистерне с водой, укрепленной на крыше; позже он работал в страховой компании «Чабб» оценщиком ущерба. За всю жизнь он ощутил свое существование осмысленным только во время Второй мировой.

О военных годах отца Эд говорил увереннее всего, хотя только по отцовским рассказам; сам он этого времени не помнил.

– Его только спроси о войне – мог рассказывать часами.

Правительство призвало граждан заниматься полезной для обороны деятельностью. Хью поступил в доки на судоремонтный завод Тодда – склепывал стальные пластины переборок и обшивки на поврежденных кораблях. Само по себе занятие не особо интересное, если не считать риска, когда висишь над водой, но Хью нравилось работать на открытом воздухе, нравилось чувство товарищества, соленый запах моря и сознание, что твой труд приносит реальную пользу стране. К тому же его забавляла мысль, что спустя три поколения в роду Лири снова есть судостроитель.

Отец Эда вместе с другими рабочими переоборудовали обычные торговые суда в танкеры, добавляя второй слой обшивки корпуса. Роскошные лайнеры переделывали для перевозки войск. Вершиной этой деятельности, как по сложности задачи, так и по ее значению, стала работа над трансатлантическим лайнером «Куин Мэри». С корабля убрали дорогую мебель и деревянные панели, на месте ресторанов и баров разместили лазареты, выкрасили корпус в тускло-серый цвет для маскировки от вражеских подлодок и установили систему осаждения дыма с помощью разбрызгивания мельчайших капель воды. Быстроходностью не уступая эсминцу, «Куин Мэри» могла развивать скорость до тридцати узлов, в то время как у большинства подводных лодок скорость не превышала десяти. За сорок третий год «Куин Мэри» без сопровождения канонерок перевезла шестнадцать тысяч человек из Лондона в Сидней.

Однажды Эйлин задержалась у Эда допоздна. Кора уже легла спать. Эд и Эйлин сидели на потертом диване, из которого кое-где проглядывала набивка. Эйлин взяла в руки фотографию Хью.

– Какой он был?

– Наверное, как большинство отцов, – ответил Эд. – Уходил на работу, возвращался вечером. Я не так уж часто его видел.

– А как человек? Я стараюсь представить себе его, а вижу только пальто и шляпу.

Комната, освещенная двумя настольными лампами, напоминала гостиную в каком-нибудь захудалом клубе. Кора установила повсюду миленькие статуэтки, но уюта все равно не ощущалось. Эйлин теперь по-новому оценила, что ее мама поддерживает в доме безукоризненную чистоту и порядок, а отец покупает новую мебель, как только старая обветшает. У Эда, пока он рос, и того не было.

– Он любил посмеяться, – сказал Эд. – Рассказывал довольно-таки похабные анекдоты. И вечно ходил с сигарой в зубах – совсем как собака с высунутым языком в жаркий день. Постоянно суетился, искал, где бы подзаработать.

– А еще? – Эйлин чувствовала, что он готов раскрыть перед ней душу.

– Еще выпить любил. А когда выпьет, становился нехороший.

– Это мне знакомо, еще как.

Они помолчали, понимая друг друга без слов.

– Сочувствую, – сказал Эд. – За что тебе такое?

У нее от волнения перехватило горло.

– Знаешь, мне можно все рассказать, если захочешь.

– Было бы что рассказывать… Да я бы и не сумел.

– Просто говори, что в голову придет.

Эд молчал. Эйлин испугалась, не слишком ли надавила. Волнуясь, она оторвала кусочек обивки с подлокотника и теперь одной рукой пыталась пристроить его на место, глаз не сводя с Эда. Вдруг теперь совсем замкнется? Лучше было оставить его в покое, но уж очень не хотелось возвращаться к поверхностному знакомству, как с другими мужчинами. Никогда еще ей так не хотелось говорить с другим человеком – рассказывать о том, чего не открывала никому, и узнать о нем больше, чем обо всех прочих. Раньше она думала, что в мужчине привлекает загадочность, а тут – чем больше она о нем узнавала, тем сильнее Эд ей нравился.

– Помнишь актера Эдгара Бергена? – спросил он вдруг. – Он еще выступал с марионеткой по имени Чарли Маккарти. Отец говорил, я на этого Чарли похож.

Эйлин сжала руки на коленях и затаила дыхание, боясь спугнуть миг откровенности.

– Я довольно рано сообразил, что легко могу его насмешить, передразнивая Чарли Маккарти. Тренировался потихоньку и научился неплохо копировать его голос. Когда отец приходил из бара, я вскакивал на диван и давай кривляться изо всех сил. – Эд изобразил перекошенную рожу с вытаращенными глазами и застывшим взглядом, как у куклы. – Иногда он смеялся. А иногда говорил, что ни капли не похоже и чтобы я прекратил. Заранее никак не угадаешь. Помню, в самый последний раз он хохотал до упаду, а потом – хрясь! – отвесил мне пощечину. – Эд с размаху шлепнул ладонью по столику. – И сказал, чтобы я не позорился.

Их руки словно сами собой поползли друг к другу по сиденью. Пальцы сплелись, а потом Эйлин обеими руками притянула к себе его ладонь, поцеловала и придвинулась еще ближе.

Эд с матерью никогда не обсуждали пьянство отца, но, насколько он догадывался, до войны отец не пил.

– Если бы мир так и не заключили или если бы отец пошел работать лесником, вообще где-нибудь на открытом воздухе, – может, все было бы иначе.

Когда война закончилась, Хью вернулся к «Чаббу», сидеть целыми днями за рабочим столом. Никакого хобби у него не было.

– Наверное, он расслаблялся только в баре Моллоя, – рассказывал Эд. – Там ему всегда были рады. Смеялись над его шутками, позволяли покупать на всех выпивку.

Уже в девять лет мать отправляла Эда по пятницам на метро – получать отцовскую зарплату. Если он опаздывал, они оставались без денег на всю неделю. А если успевал, отцу на мели сидеть не приходилось. Со своим прекрасным певческим голосом он мог на одном-единственном отпевании в церкви Девы Марии «Звезды моря» заработать двадцать пять долларов – две трети недельного жалованья. Эд о приработках отца узнал случайно, потому что сам в учебное время прислуживал в алтаре на заупокойной мессе.

– Выхожу из ризницы с крестом к началу службы, а отец стоит в сторонке со смущенной улыбкой. Когда настало время, смотрю – подходит к аналою, а на меня глядит виновато, словно я его застукал на чем-то нехорошем. Наверное, его друзья на это место пристроили. Помню, я совершенно точно знал, что он выпил для храбрости. Такое всегда видно.

Эйлин кивнула.

– Потом заиграл орган, отец запел – и как будто сам удивился, словно впервые собственный голос услышал. И я едва ушам верил. Он пел, точно изливал душу. Многие плакали.

– Мой отец петь совсем не умеет, – сказала Эйлин. – А думает, что может.

Эд улыбнулся ей с нежностью.

– Потом он пришел за платой. Я как раз снимал стихарь. Отец прижал палец к губам: «Маме не говори». А я и сам соображал, что говорить не надо, понимаешь?

Эйлин снова кивнула. Иногда жизнь заставляет рано повзрослеть. А кто-то вообще никогда не взрослеет.

– Потом он довольно часто приходил. Не знаю, как его не уволили с основной работы. Ехать было не близко. Туда и обратно – часа два-три на все, не меньше. Много лет так продолжалось. По-моему, мама ни пенни из этих денег не видела. И подумать, что он был совсем рядом с ней, буквально в соседнем квартале. Она бы, наверное, рада была с ним вместе пообедать.


После этого разговора Эд перестал отмалчиваться – словно прорвало плотину. Раз в неделю они ездили в какой-нибудь ресторан на Манхэттене и часто вспоминали свое детство. Оказывается, в начальной школе Эд был отличником, а в старших классах забросил учение. Когда его вышибли уже из второй школы, Кора через свои связи в приходе устроила его в католическую школу «Пауэр Мемориал» на Манхэттене. Выматывающие ежедневные поездки слегка привели его в чувство, и по крайней мере школу он окончил. Пошел работать на фабрику «Констэм» на Коламбия-стрит, совсем недалеко от дома, – там производили краски, в том числе и пищевые. Зарплату неизменно отдавал матери.

Смешиванием красок на заводе руководил научный сотрудник, химик. Этого человека Эд сильно зауважал. Тонкости химических процессов пробудили дремлющий в нем интерес к науке. Скоро он стал так хорошо разбираться в технологии, что другие рабочие приходили вместо справочника к нему за советом. Затем он перешел работать на сахарный завод «Домино» – там лучше платили. Занимался производством сахара, следил за ходом реакций, за состоянием реагентов и готовой продукции. Начал ходить в вечернюю школу, а потом совсем ушел с завода и поступил на дневное отделение в колледж Святого Франциска – там уже учился его младший брат Фил. Кора оплачивала обоим учебу из денег, которые скопила из зарплаты Эда.

В квартире у них не было прихожей. По пути из кухни в гостиную невольно задеваешь изножья кроватей. Эд свою кровать делил с Филом до двадцати одного года – тогда их сестра Фиона вышла замуж и переехала на Статен-Айленд. Пока Хью не притащил с работы старый письменный стол, Эд с Филом занимались за кухонным столом – больше не было ни одной ровной поверхности, где можно разложить учебники и тетради. Коре не приходилось звать их к обеду; она просто говорила, что пора убирать книжки.

В пятницу вечером, когда друзья отправлялись куда-нибудь веселиться, Эд сидел и ждал звонка от бармена. Подъехав к бару, он давал гудок и снова ждал, пока отец не примет еще посошок на дорожку. Внутрь Эд не входил – не хотел видеть, как отец пьет. Однажды он задремал, сидя в машине, а проснувшись, ударил по тормозам – ему показалось, что он заснул за рулем и сейчас протаранит стоящий впереди автомобиль. Потом принялся гудеть что было силы. Несколько человек вышли посмотреть, в чем дело, и Хью с ними. Он смотрел так удивленно, словно шум устроил какой-то посторонний псих. Когда Эд наконец перестал, отец накричал на него. После этого случая Эд, подъехав, давал короткий гудок и сразу выключал двигатель.

Эда приняли в студенческое общество имени Дунса Скота, как годом раньше – Фила. Впервые в истории колледжа этой чести удостоились двое братьев.


Они сидели в ресторане «У Люхова» на Четырнадцатой улице и ели венский шницель с тушеной капустой. Эд рассказывал о том, как умер его отец.

– За несколько дней до моего выпуска отец сидел на диване и вдруг ему стало плохо с сердцем. Я отвез его в больницу. Светофоры проскакивал не глядя. Отца придерживал рукой, чтобы он не падал вперед. – Эд показал Эйлин, как он это делал. – Точно так же я его возил домой после бара. А когда доехали, смотрю – он умер. Я его по щекам бил, несколько раз ударил. Потом взвалил на плечо и рысью в больницу.

Врачи подтвердили, что отца действительно больше нет. Эд сидел и плакал в больничном коридоре и только тут понял, что сорвал спину. Задыхаясь от боли и горя, он вдруг осознал, что на самом деле любил все то, что раньше, казалось, ненавидел, волоча отца на себе домой после пьянки: тяжесть навалившегося на него отцовского тела; его пьяный жар; щетину, которая колет шею; тихое невнятное бормотание; мерзкий сладковатый запах виски.

– Иногда что-нибудь чувствуешь, а объяснить невозможно, – сказал Эд. – Просто никто не поймет.

– Я знаю.

Эйлин ответила, думая о собственных родителях, и вдруг поняла, что примерно такое же чувство испытывает сейчас к Эду. Так хочется верить, что в книге времен останется запись о твоей любви.

– Больше ничего не говори, – сказала Эйлин.

9

Эйлин хотела купить будущему мужу роскошный свадебный подарок. Лучший друг ее отца, регулярно занимавший соседний с ним табурет в баре Хартнетта, куда отец переметнулся от Догерти, когда вновь начал ходить по барам, – друг этот еще и занимал должность вице-президента компании «Лонжин», ведающей продажами швейцарских часов «ЛеКультр» в Северной Америке. Эйлин за шестьсот долларов купила прототип новой модели, на красивом браслете из восемнадцатикаратного золота. В розничной продаже такие часы стоили бы две тысячи. Эйлин расплатилась в рассрочку, в три приема.

Она никак не могла придумать, какую надпись выгравировать. Хотелось передать свои чувства к Эду, на долгую память грядущим поколениям, но все, что приходило в голову, казалось уж слишком вычурным. В конце концов Эйлин решила просто написать его полное имя, надеясь, что он оценит своеобразную поэтичность в полном отсутствии украшательства и ощутит, с какой нежностью она называет по имени своего мужчину.

За неделю до свадьбы они поехали обедать в ресторан «Таверна на лугу», в парке «Овечий луг» на Манхэттене. От метро до ресторана прокатились в конном экипаже. Эйлин раньше не была в «Таверне». Ей понравились банкетные столы, широкие окна и по-зимнему строгие силуэты деревьев.

После салата Эйлин подарила Эду часы. Он развязал ленточку, аккуратно развернул зеленую обертку и открыл коробочку.

– Такие красивые, – сказал он, держа часы в руке, и, так и не примерив, снова убрал в коробку. – Я не могу их взять. Мне никогда и в голову не приходило носить золотые часы. Верни их в магазин.

Эйлин от изумления лишилась дара речи. Она даже злиться не могла. От разочарования заныло в животе.

– Их нельзя вернуть, это прототип. – Эйлин поправила салфетку на коленях, разгладила шелк платья.

– Почему нельзя?

– Это уникальный экземпляр.

– Ну уговори там как-нибудь…

– Черт тебя дери, на них гравировка!

Эд еще что-то говорил, но она не слушала. Отстраненно, бесстрастно прорабатывала в уме, как выйдет из ресторана. Часы, конечно, оставит на столе. Поедет домой и скажет родителям, что свадьба отменяется. Жаль, так и не увидит отца во фраке с цилиндром.

Официант унес тарелки из-под салата, другой долил воды в стаканы. Лил медленно, чтобы из кувшина не сыпалось слишком много кубиков льда. Только ради его добросовестной старательности Эйлин до сих пор не выскочила из-за стола.

– Если не хочешь возвращать – может быть, попросишь, чтобы золотой браслет заменили на ремешок? – подал идею человек, которому она поклялась в вечной любви.

Не знал он и не ведал, как далека она сейчас от него в мыслях и каким видит его в эту минуту – до нелепости беспомощным.

– Я обычный парень. Я просто не умею носить такие часы.

Так легко, так невероятно просто было бы сейчас уйти навсегда от собственной судьбы. Вдруг нахлынула жалость к Эду. Постепенно черная туча развеялась, остался только осадок обиды. Какой же ее будущий муж отсталый и зашоренный…

Они кое-как одолели обед и даже дотянули до десерта. Когда собрались уходить, Эйлин из чистого упрямства вынула часы из коробочки и показала Эду надпись на обратной стороне.

Он молча прочел гравировку. На какой-то миг Эйлин разволновалась: вдруг растрогается и передумает? Эд вернул ей часы.

– Я буду тебя любить всю жизнь, буду трудиться не покладая рук. И я очень ценю твой подарок. Никакими словами не передать, насколько ценю. У меня никогда не было такой чудесной вещи. Но я точно знаю, что не буду их носить. Если ты их вернешь, мы могли бы положить деньги на специальный счет, чтобы потом оплатить нашим детям колледж. Прости, я не могу себя изменить. Хотел бы, но не могу. Наверное, во многом было бы легче, будь я другим человеком. Ты сегодня такая красивая. Ужасно, что пришлось тебя разочаровать.

Пару дней спустя ее отец при встрече спросил Эда, где часы. Эд честно ответил, что лежат дома, в коробочке, ему неловко их надевать. Вопреки ожиданиям Эйлин отец не разъярился, скорее задумался.

Вечером отец позвал Эйлин к себе в комнату.

– Он не зря отказывается носить хорошие вещи, – сказал отец. – Смотри, их семья уже сто лет живет в Америке, а своего дома до сих пор нет. Нельзя так. Если, когда я умру, у вас не будет собственного дома, я вам с того света являться стану.


Чуть больше года спустя они поженились. В свадебное путешествие поехали на Ниагарский водопад. Эйлин мечтала о другом – Франция, Италия, Греция… Но Эд работал над статьей, которая должна была составить часть его диссертации, и не мог уехать надолго.

Знаменитый туристический кораблик «Дева тумана» не ходил – не сезон. Пришлось любоваться водопадами со смотровых площадок. Надолго там задерживаться не хотелось – ветер приносил холодные брызги, кое-где намерзли большие глыбы льда. Эйлин с Эдом ходили по ресторанам и прогуливались по живописным окрестностям.

Накануне отъезда Эйлин стояла на смотровой площадке с видом на водопад, стараясь осмыслить, что все водоемы – часть единого громадного водоема, и тут Эд объявил, что после возвращения у них совсем не будет времени куда-нибудь ходить, пока он не закончит исследование, а оно займет около года. Эйлин не восприняла его слова всерьез. Решила, он только думает, что понадобится такое самоотвержение, а скорее – просто примеряет на себя роль главы семьи. Ну как же, мужчина определяет распорядок в доме! Исследованиями он занимался и до свадьбы – находил же время для Эйлин. Правда, они встречались только по выходным, но она и сама была занята на работе.

Вернувшись из поездки в конце марта шестьдесят седьмого года, они переехали в квартирку на втором этаже небольшого дома на три семьи, в районе Джексон-Хайтс, на Восемьдесят третьей улице. Мечты начинали сбываться. Долгие годы этот район пленял воображение Эйлин, и вот теперь она каждый вечер приезжает сюда, к себе домой, и здесь ложится спать. Знакомые улицы словно проступили ярче. Цветочные вазоны на перекрестках говорили о рождении новой жизни, и льющийся в окна аромат весны пропитывал наволочки.

Эйлин с радостью оставила позади безалаберную жизнь в родительской квартире. Ей хотелось быть консерватором – если не в политике (отец отрекся бы от нее, вздумай она изменить свои политические взгляды), то по крайней мере в повседневной жизни. Она всегда держалась чуточку взрослее своих лет, а сейчас ловила себя на чрезвычайно благоразумных поступках: например, выливала в раковину молоко с истекшим сроком хранения, даже если от него не пахнет кислым, а за рулем сбавляла скорость на поворотах и во время дождя. Она купила Эду красивый твидовый пиджак, заставила его выбросить всю старую обувь и приобрести взамен полуботинки классического фасона.

И все-таки на душе у Эйлин было неспокойно. Не мечтала она жить в крошечной квартирке, втиснутой, точно начинка сэндвича, между двумя ответвлениями одной семьи. Первый этаж занимали владельцы дома, супруги Орландо, а на третьем обитала старшая сестра Анджело Орландо, по имени Консолата. Анджело был сантехником, его жена Лина занималась домашним хозяйством. У них было трое детей: десятилетний Гэри, девятилетний Донни и семилетняя Бренда. В доме стоял несмолкаемый гам, который для Эйлин ассоциировался с густонаселенными многоэтажками. Она-то думала, что, переехав в небольшой дом, пусть и не на одну семью, окунется в блаженную тишину. Мальчишки Орландо с целой оравой приятелей постоянно играли у крыльца, а если шел дождь, носились по всему дому, налетая на стены, под сердитые окрики Лины. По вечерам из комнаты Бренды, прямо под кабинетом Эда, раздавалось неотвязное бормотание радиоприемника. Эд не обращал на это внимания благодаря затычкам для ушей и нечеловеческой способности абстрагироваться от посторонних шумов, зато Эйлин радио доводило до исступления. Лина и Анджело ссорились нечасто, зато уж если ссорились, то от души, с воплями и хлопаньем дверей. На верхнем этаже Консолата полночи бродила из комнаты в комнату, удивительно тяжелыми для такой худенькой женщины шагами. Выключив один телевизор, тут же включала другой и оставляла его работать до окончания передач, а иногда и дольше. Эйлин так и засыпала под неприятный шорох телестатики.


Через три месяца замужней жизни Эйлин с изумлением поняла, что за это время они с мужем ни разу не ходили в бар, ресторан или в гости. Она устала отговариваться от приглашений друзей; каждый раз хотелось передать трубку Эду, и пусть он сам с ними объясняется как может. Иногда приходила одна, и тогда на нее обрушивалась лавина вопросов, где Эд. В конце концов Эйлин решила, что лучше совсем не ходить. Она мечтала, как будет играть с ним в юкер у Коукли, смотреть, как Эд спасает Фрэнка Магуайра от очередной катастрофы с грилем или как он развлекает народ, присев за фортепьяно после пары дайкири в гостях у Тома Кадэхи. Представляла гостей у себя дома, когда Эд наконец разрешит потратить немного денег на обстановку: за столом толпа друзей, Джек Коукли хлопает в ладоши и театрально принюхивается к перечно-лимонному аромату гордо внесенного ею жаркого… А вместо этого она мрачно сидит в кресле в обществе потрепанных романов. И кресло-то у нее есть только потому, что мама застыдила Эда: ей, мол, негде нормально посидеть, когда приходит навестить дочь. Сидеть на обшарпанном диване мама категорически отказывалась. Диван им достался, когда Фил уехал в Торонто. Эд к подобным вещам относился равнодушно. Было бы где голову приклонить – да хоть на полу! Как будто телесные надобности – досадная помеха, а потребности души – иллюзия. Подлинной он считал только работу. Не работу вообще – когда Эйлин рассказывала, как прошел день, он едва слушал, – а свою драгоценную работу, свой грядущий вклад в развитие науки. Отправляясь на одинокую прогулку по ближайшим улицам, Эйлин оглядывалась от порога и видела согнутую над проклятыми бумажками спину. Эд от них не отрывался, даже чтобы помахать ей на прощание.

По этим улицам она гуляла когда-то с поклонниками – пройтись по Джексон-Хайтс считалось престижным. После киносеанса заходили в кафе-мороженое «У Джана» перехватить гамбургер и молочный коктейль, а потом очередной полный надежд юноша вел ее прогуляться по Тридцать седьмой авеню, прежде чем отвезти домой на метро. Иногда она тащила кавалера в какую-нибудь боковую улочку – не для того, чтобы пообниматься в укромном месте (хотя и это случалось), а просто полюбоваться на здешние дома, мечтая о том, что когда-нибудь и она будет в таком жить.

Иногда и сейчас к ней возвращалось это ощущение безграничных возможностей – тогда она бродила по улицам, пока это ощущение не пройдет и привычные кварталы не покажутся до странности чужими. Остановившись возле ресторана «У Артуро», Эйлин смотрела через окно, как обедают парочки или родители с детьми передают друг другу тарелки. Когда же она сможет вот так неторопливо обедать с Эдом, наслаждаясь идеально поджаренными гренками и разливающимся по телу приятным теплом от бокала красного вина? Неспешно выбирая в меню то или другое аппетитное блюдо? На такое всегда должно находиться время, иначе и жить незачем, считала Эйлин.

Необычно жарким весенним днем Эд сидел за столом в трусах и майке. Эйлин уже ненавидела этот письменный стол, тускло-коричневый, весь в пятнах и с ободранными ножками. Она знала, что от него не спастись, – он всюду будет следовать за ней.

Для Эда с этим столом было связано одно из редких счастливых воспоминаний об отце. Эд был тогда уже совсем взрослым. Отец, придя с работы, велел ему собираться, они вместе поедут в город. В чем дело, не говорил. Они приехали в контору «Чабба».

– В кабинетах было пусто, всю мебель как вымело, – рассказывал Эд. – Отец привел меня в кладовку. Там стояли стул и стол – его рабочий стол со стулом. Отец попросил знакомого грузчика их придержать. На следующий день в контору должны были завезти новую мебель. «Садись, – сказал отец. – Загляни в ящики. Представь, что ты здесь работаешь». Странно было, что он за мной наблюдает. Обычно не отец, а мама заглядывала мне через плечо, когда я работал. «Ну что, удобно?» – спросил отец. «Еще бы! – ответил я. – Чудесный стол». Отец… Конечно, сказал в своем духе: «Вот и хорошо. Теперь я наконец смогу читать газету за кухонным столом». Но я видел, что он рад сделать для меня что-то хорошее.

Поначалу Эйлин растрогалась, а теперь уродливый стол казался ей символом ограниченности мужа, его неспособности видеть дальше той убогой обстановки, в которой он вырос.

Она смотрела, как он работает, как нелепо торчат из трусов бледные, незагорелые ноги, и ждала: хоть бы обернулся, на одну-единую минуту повел себя как нормальный мужчина. Не дождавшись, со злостью включила кондиционер. Эд, не говоря ни слова, встал, выключил кондиционер и вернулся к работе. На Эйлин он даже не взглянул. Так повторилось несколько раз – оба по очереди подходили к выключателю. Как ее угораздило связаться на всю жизнь с этим добровольным мучеником? Денег же хватает, удается даже откладывать понемножку на покупку собственного дома. А Эд все экономит на мелочах.

В пору ухаживания Эйлин в его причудах виделась чарующая оригинальность. Континентальный дух, что-то в этом роде. Он был куда симпатичнее врачей, с которыми ей приходилось работать. И такой же умный, как они, запросто мог поступить в медицинский – просто научные исследования для него интереснее, чем врачебная практика. В этом была какая-то романтика, но повседневная совместная жизнь превратила чудачества в патологию. А очаровательная независимость перешла в мелочное сквалыжничество.

Жара ее доконала. Эйлин объявила, что с нее хватит, и пешком отправилась к родителям в Вудсайд. Злость придавала сил. Блузка промокла насквозь от пота. Пусть Эд в одиночку плавится в душной квартире. Она ни минуты больше там не останется!

Дверь открыл отец и, увидев потную, кипящую гневом дочь, мгновенно все понял.

– Твой дом теперь с ним, – сказал отец. – Разбирайтесь между собой сами.

Эйлин в спешке забыла прихватить кошелек. Она попросила у отца денег на автобус.

– Ты сюда как-то дошла? Вот и обратно дойдешь.

За обратную дорогу Эйлин успела так разозлиться на отца, что злость на мужа вроде и подзабылась. Эд, увидев ее, ничего не сказал, но, выйдя из ванной после душа, она окунулась в блаженную кондиционированную прохладу.

В ту ночь они бесконечно долго занимались любовью. И пот ничуть не мешал.


Навещая в очередной раз родителей, Эйлин увидела в окне у Догерти объявление: «В пятницу, 21 июля, в 19:00 состоится забег – Большой Майк Тумулти против Пита Макниса».

Пита Эйлин знала; он ей никогда не нравился. Высокий и тощий, Пит постоянно говорил чуть повысив голос, точно подражал кому-то.

– Что еще за состязания? – спросила Эйлин, входя в кухню.

Отец, в новой белой майке и тапочках, сидел за столом с чашкой чая и смотрел в окно.

– Да он расхвастался, что, мол, быстрее всех бегает.

– Тебе шестьдесят скоро!

– И что?

– А Питу нет и тридцати!

Отец поставил греться чайник.

– Ну да, он вдвое младше. Куда ему против меня, сопляку.

Эйлин считала, что вся эта затея – глупость несусветная, и все же в назначенный день не удержалась, после работы заглянула к Догерти. В баре толпился народ. Воздух буквально потрескивал от напряжения, словно не двое хвастунов собрались пиписьками мериться, а настоящий поединок чемпионов предстоял. Кругом раздавались шумные возгласы, мужчины хлопали друг друга по плечам. Кто-то спросил отца Эйлин, как он рассчитывает победить Пита.

– Залеплю ему глаза табачной жвачкой, – ответил отец под общий хохот, не переставая жевать.

Зрители делали ставки.

– Два доллара на Большого Майка, – произнес кто-то с гордостью.

Если сложить все сегодняшние ставки, подумала Эйлин, получится такая куча денег, что на них можно было бы купить все заведение… или сделать что-нибудь полезное.

Трассу обсудили заранее: участники стартуют в баре, у задней двери, обегут вокруг квартала и вернутся в бар. Смотреть на это будет мучительно. Длинноногий Пит выбежит из-за угла легко и непринужденно, а отец будет пыхтеть сзади, багровый от натуги. Для всех присутствующих это обозначит конец эпохи.

– Налейте-ка мне стаканчик ирландского виски, – сказал отец, постучав о стойку бара. – Для разогреву!

Он снял рубашку и майку, словно кулачный боец перед боем. Пит явно нервничал, хоть и старался изобразить улыбку. Отец Эйлин поставил ногу на табурет. Под кожей взбугрились мышцы, а когда отец наклонился завязать шнурки, его спина показалась невероятно широкой – хоть в карты на ней играй.

– Джимми! – крикнул отец, усмехаясь. – Детей с улицы убери, а то как бы не зашибить ненароком!

Мужики переглядывались, посмеиваясь. Пит и отец Эйлин встали рядом на стартовой линии в глубине бара. Бармен досчитал до трех, и участники состязания ринулись вперед, по проходу меж тесными рядами зрителей. Двери они достигли одновременно. Отец качнулся влево, как атакующий бык, и всем своим массивным корпусом придавил Пита к дверному косяку. Наружу так и не вышли. Пит, задыхаясь, еле держался на ногах – он спекся еще до начала гонки.

– Исход забега определился на старте, – сказал отец Эйлин, возвращаясь к своему табурету тяжелой поступью первобытного вождя.

От него буквально веяло жаром, в глазах горел боевой огонь. Друзья отца разобрали свои ставки. Эйлин чувствовала на себе их взгляды. Они рассматривали ее стройную фигуру в липнущем по жаре строгом костюме одобрительно и в то же время с легкой досадой. Дочь вождя, а вышла за человека из другого племени.

Никто не обогатился, но и не обеднел – а главное, Большой Майк не уронил себя в их глазах. Он сыграл в предложенную Питом игру по своим правилам. Соломонов суд! Эйлин с грустью думала о том, какое применение мог бы отец найти своему таланту вести за собой людей, сложись его жизнь иначе.

10

Эд занимался нейробиологией – изучением мозга, специализируясь в области психофармакологии. В частности, исследовал воздействие психотропных препаратов на нервную систему. Работая над диссертацией, он проводил эксперимент в аквариуме отдела поведения животных при Американском музее естественной истории. Изучал взаимосвязь между нейромедиатором норэпинефрином и способностью к обучению у западноафриканской рыбы – масковой тиляпии. У рыб этой породы самка откладывает икринки, самец их оплодотворяет, а затем держит у себя во рту, как в инкубаторе. Эд поместил рыбок в отдельные маленькие аквариумы, где поддерживалась температура воды в 26 градусов Цельсия, а для опытов переносил их в другое помещение, с той же температурой. Эд вводил рыбам препарат, усиливающий или подавляющий нервную деятельность. В аквариуме зажигалась красная лампочка, и если в течение пяти секунд после этого рыба не перепрыгивала барьер, она получала слабый удар током. Эд хотел выяснить, как препарат влияет на способность рыбы развивать свой навык принятия решений, то есть на ее способность к обучению.

Тема исследования невероятно его увлекла, особенно потому, что сам он практически случайно пристрастился к учению.

– Не встреть я того химика на фабрике, – говорил Эд, – не знаю, что бы из меня получилось. Меня спасло чудо. Я все время об этом думаю.

Почти год он по шесть дней в неделю усердно экспериментировал на рыбах, даже если для этого приходилось пропускать семейные праздники и дружеские сборища, а когда Эйлин, потеряв терпение, в ультимативной форме требовала уделить ей хоть немного времени, просил коллег его подменить. Он недосыпал, недоедал, у него вечно болела спина из-за долгого сидения за столом, но успехи в работе придавали ему сил. Под конец Эд буквально светился в ожидании скорого завершения. Эйлин без его ведома купила кофейный столик, два диванчика и еще пару тумбочек с настольными лампами, расплатившись карточкой «Америкэн экспресс» и надеясь, что Эд на радостях не станет возмущаться. И все-таки, сама испугавшись таких расходов, она даже несколько недель спустя не посмела ничего сказать мужу. К счастью, в субботу, на которую была назначена доставка, он ушел в лабораторию раньше обычного. Грузчики расставили мебель и вынесли старый диван на задний двор – оттуда его должны были забрать в понедельник и вывезти на свалку. Сидя на новом диванчике, Эйлин ломала голову – как рассказать. Наконец открылась дверь. Эйлин вскочила, готовая к бою, но Эд вошел с тем спокойным лицом, какое у него всегда бывало, когда он глубоко погружался в работу, – словно только что после медитации. Окинул взглядом комнату, и лицо у него вытянулось. Эйлин приготовилась сказать, что все отправит обратно в магазин, но Эд сел на диван и объявил, что новые подушки гораздо удобнее прежних, в колдобинах. А Эйлин думала, он и не замечает колдобин.

Когда до получения окончательного результата оставалось две недели, случилась авария в котельной. Вода в аквариумах замерзла, и все рыбы погибли.

Эд не расколошматил оборудование и не закатил скандал завхозу. Не стал изводить Эйлин истериками. Он молча пообедал и лег на пол в гостиной, между диваном и кофейным столиком со стеклянной столешницей. Эйлин прилегла на соседний диван, чтобы составить Эду компанию. Она понимала, что разговоры сейчас не нужны. Когда настало время ложиться спать, она наклонилась над ним и увидела в глазах даже не печаль, а бесконечную усталость. У нее хватило ума не говорить, что все будет хорошо. Она поцеловала его в губы, попросила прийти к ней поскорее и выключила свет. Эд остался в тишине и темноте. В спальню он пришел уже глубокой ночью, а утром начал эксперимент с нуля, потому что для новых подопытных образцов требовались новые данные.

Год спустя он закончил эксперимент. За это время научное название рыб успело смениться дважды: с Tilapia heudelotii macrocephala на Tilapia melanotheron, а потом Sarotherodon melanotheron melanotheron.

Когда Эйлин спросила, как он пережил это трудное время, Эд ответил:

– А легкие пути никуда не ведут.

С этим Эйлин была целиком и полностью согласна. Она сама, встретив его, оказалась свободна только потому, что не выбирала легких путей и не соглашалась довольствоваться посредственностью.


Они снова начали изредка куда-нибудь выбираться вместе. Эд купил абонемент на симфонические концерты в Метрополитен. Однажды по дороге на концерт Эд подобрал у обочины раненого птенца-слетка и несколько кварталов нес его в носовом платке, пока наконец, уступив сетованиям Эйлин, не пристроил его в вазон с цветами. До самого дома Эд с ней не разговаривал. Выключая на ночь свет, Эйлин сказала:

– Спокойной ночи, Франциск Ассизский!

Эд, не выдержав, рассмеялся. Они помирились и долго любили друг друга, а потом заснули.


В декабре семидесятого Эйлин отправилась с Эдом смотреть украшенные к Рождеству витрины на Пятой авеню. В прошлом году Эд их жестоко высмеял, назвав «алтарями безудержного покупательского разгула». Эйлин твердо решила, что не позволит его брюзжанию испортить ей удовольствие, которое уже вошло в традицию: после той первой поездки с матерью она каждый год сюда приезжала, если только могла.

Эд отказался платить за место в гараже, так что они полчаса искали место для парковки и в конце концов оставили машину на углу Двадцать пятой улицы и Седьмой авеню, почти за милю от универмага «Лорд и Тейлор». Эд и такси взять отказался, хотя Эйлин шла в туфлях на высоком каблуке, температура на улице была градусов на пять ниже нуля и дул резкий ветер. Солнце близилось к закату. Большинство магазинов уже закрылось, словно в знак протеста против холода. На Седьмой авеню почти не видно было прохожих и проезжающие такси практически все были заняты.

Ближе к универмагу людей на тротуарах стало больше. На каждом углу звенели колокольчики Армии спасения. Перед витринами собралась небольшая толпа. Эйлин прибавила шагу, а Эд, вздыхая, тащился нога за ногу.

Эйлин залюбовалась сценкой в витрине – золотистый ретривер тянет за уголок обертку от подарка, – и тут Эд, прикончив пакетик жареных орешков, разрушил очарование.

– Все это здесь устроено якобы для красоты, а на самом деле – просто средство заманить покупателей и вытрясти из них денежки.

Он говорил так небрежно, будто не сомневался, что Эйлин с ним согласится.

– Точно так же некоторые животные и растения приобретают в процессе эволюции яркую окраску, чтобы приманивать добычу. А люди верят и попадаются в ловушку. Потрясающе!

– Послушай себя, ну что ты говоришь!

– Например, у орхидеи «офрис пчелоносная» цветки с виду напоминают самку осы. Самцы пытаются с ними спариваться, пачкают лапки в пыльце и разносят ее по окрестностям. Так и витрины украшают, чтобы заманить тебя внутрь, в магазин. И чтобы ты вышла оттуда не с пустыми руками.

Эйлин сосредоточенно смотрела, как механическая кукла-девочка медленно заслоняет ладошкой рот и широко раскрывает глаза при виде черных сапог Санта-Клауса, исчезающих в каминной трубе.

– Повторяющиеся движения отупляют, гипнотизируют. Люди в таком состоянии более внушаемы.

– Ну зачем тебе обязательно умничать? Все нужно разложить на составные части, пока не останется ничего живого!

– Самое удивительное, что эти витрины не меняются год от года.

– Говоришь о том, чего не знаешь! Они каждый год разные. Дизайн прорабатывается заранее, за несколько месяцев. В оформление столько труда вложено!

Она бы не так расстроилась, если бы Эд не старался втянуть ее в диалог. Эйлин всего лишь хотела разделить с ним минуту радости, неужели это так много?

Она окинула взглядом других мужей. Те тоже не выглядели особо счастливыми, но по крайней мере уныло молчали, сложив руки за спиной или почесывая себе нос. Они не сумели бы высмеять происходящее так убийственно, как Эд, если бы даже очень захотели.

– А битвы туристов! – продолжал Эд. – С каждым годом все хуже. Толкаются, оттирают друг друга, рвутся туда, где лучше видно. Хлеба и зрелищ! Зачем нам все это?

Эйлин зашагала к станции метро. Встречная парочка покосилась на нее с любопытством, словно по лицу увидев, как ей противно. Она ни с того ни с сего улыбнулась мужчине чуточку полоумной улыбкой, наслаждаясь ощущением, что слетает с катушек. Он сразу застеснялся и покраснел.

На углу ее догнал Эд, поймал за рукав.

– Не надо истерик! Я просто высказал пару мыслей вслух.

– Мир – не твоя лаборатория.

– Пойдем посмотрим еще, – сказал Эд.

В поношенном пиджаке с обтрепанными рукавами он был похож на ветерана войны, попрошайничающего в метро.

– Ты все испортил.

– Не говори так! Послушай, иногда я просто не могу удержаться. Сам не знаю, что со мной.

– Зато я знаю, – ответила Эйлин. – Ты в детстве мало играл.

Он тянул ее за руку, она упиралась. Над крышкой канализационного люка поднимался пар, урчание мотора проезжающего мимо автобуса дрожью отдавалось в груди. Эйлин вдруг стало тесно в границах физической реальности. Ужасно захотелось оказаться куклой в витрине – застыть в безупречной гармонии, неподвластной времени. Хорошо, наверное, избавиться от необходимости постоянно принимать решения, только раз в году возникать из небытия и радовать людей, толпящихся за стеклом. Реальный мир такой неприютный, и краска всюду облезлая, и счастье не безоблачное.

– Когда-нибудь, – сказала она, – мы придем сюда снова и ты будешь радоваться и не говорить гадостей. Это моя мечта.

– Пусть она сбудется уже в этом году, – отозвался Эд. – Идем, посмотрим на витрины. Пожалуйста, солнышко! Позволь, я все исправлю.

– Поздно, – ответила она.

– Не говори так! Никогда не поздно.

Эйлин наконец посмотрела на него. Мимо шли люди, спеша по каким-то своим неведомым делам. А ее жизнь была здесь и сейчас, пусть и показалась на миг тусклой и безрадостной. Рядом стоял человек, вместе с которым она решила провести эту жизнь. Он держал шляпу в руке, словно специально ее снял, чтобы умолять Эйлин. У него всегда будут недостатки, он будет слишком упрям в спорах, слишком беспощаден к несовершенству мира. «Нельзя все время носить власяницу», – подумала Эйлин. И все же он упрашивает ее вернуться к презираемым им витринам. Эйлин вдруг подумала: Эд всегда делает то, что считает правильным, он просто не умеет иначе. Вот сейчас он понял, что был не прав, и для него важнее всего на свете исправить ошибку.

Прохожие вокруг казались бестелесными, будто плыли по воздуху, и только сумки с покупками удерживали их на земле.

– Я тебе говорил, как мне нравится твоя прическа? – спросил Эд, и Эйлин позволила себе смягчиться, ведь она-то думала, что он ничего не заметил.

Они возвращались к универмагу по запруженной людьми улице. Внезапно Эйлин поняла, что есть особое совершенство в несовершенстве ее мужа – ее живого, смертного мужа, с его преувеличенным стремлением обличать уродливые гримасы капитализма и с чуть кривыми ногами, которые так уверенно несут его вперед. Эйлин не сводила глаз с его ботинок, ступающих по тротуару. Пусть он ее ведет куда хочет; она всюду будет следовать за ним.

11

Вскоре после получения кандидатской степени Эд, вернувшись домой с работы, объявил новость: кто-то из руководства фармацевтической компании «Мерк» прочел его статью в научном журнале и приглашает к себе на работу.

– Говорит, мне дадут собственную лабораторию, оборудованную по последнему слову техники. И группу помощников.

– А сколько будут платить, не сказал?

Эйлин стряхнула нарезанные перцы в кастрюлю и сполоснула нож в раковине. Снизу, из квартиры Орландо, тянуло чем-то жареным, сладковато-приторным.

– Ему незачем говорить. Скажем так: больше, чем я получаю сейчас.

– Насколько больше?

Эйлин принялась резать говядину кубиками. Она купила толстый кусок с прожилками жира. Эд бы не одобрил, если бы узнал, сколько денег потратила.

– Можно жить – не тужить.

Как-то он без энтузиазма об этом говорил.

– Милый! Это же чудесно! – взвизгнула Эйлин, откладывая нож, и повисла у Эда на шее.

– Только нужно переехать в Нью-Джерси.

– Жить везде можно! – Эйлин отступила на пару шагов. Мысленно она уже видела дом в Бронксвилле. – Ну, если не в Нью-Джерси, так в округе Вестчестер, например.

– Из Вестчестера далеко каждый день ездить.

– Значит, в Нью-Джерси.

– Я не поеду.

– А как же тогда? Чего ты хочешь?

– Остаться здесь.

Эйлин уставилась на него во все глаза. Неужели Эд всерьез думает отказаться от такой работы?! Да он, поди, уже все решил. Эйлин снова принялась резать мясо.

– Ты же любишь свои исследования. Представь, какая у тебя будет лаборатория! Мне придется силой тебя домой утаскивать.

– Там не исследования. Изготовление лекарств.

Эд заходил по комнате.

– Лекарств, которые помогают людям, – заметила Эйлин, укладывая мясо в кастрюлю.

– Лекарств, которые приносят прибыль.

Такое предложение – это же просто подарок судьбы! Ну как ему втолковать? Эйлин добавила в кастрюлю соль и перец, долила два стакана воды и включила конфорку.

– Твои исследования так и так связаны с лекарствами. В чем разница?

Эд остановился в дверном проеме, упираясь руками в притолоку:

– Исследовать лекарства – не то же самое, что их производить. Работая в одиночку, я как собака-защитник. А если буду работать на этих людей, стану комнатной собачкой. Или цепным псом.

Эйлин закрутила крышечки на бутылочках с растительным маслом и специями.

– А когда у нас будут дети? Нужно же их как-то обеспечить.

– Конечно. Тут, видимо, многое зависит от того, какой смысл вкладываешь в слово «обеспечить».

Многозначительно посмотрев на нее, Эд подошел к плите и заглянул в кастрюлю сквозь стеклянную крышку. Потом включил радио, поправил антенну, ловя волну. По кухне поплыли звуки флейт и скрипок – передавали классическую музыку.

– Я могла бы тебя заставить, – произнесла Эйлин. – Но не буду.

– Не смогла бы.

– Смогла бы. Женщины постоянно это делают. А я не стану.

Эд выпрямился:

– Ты не такая.

– На твое счастье, – ответила она, а про себя подумала, что Эд ошибается: она как раз такая и есть.

Должен же кто-то бороться за будущее семьи, если муж не желает этим заниматься?

– Я просто хочу, чтобы ты знал: я не буду тебя заставлять.

– Не забывай, что скоро меня возьмут на постоянную должность преподавателя, – сказал Эд.

Видно, все уже для себя решил.

Эд работал младшим преподавателем в местном колледже Бронкса – начал, еще когда учился в Нью-Йоркском университете. Когда-нибудь его сделают доцентом, а там и полным профессором.

– Скоро у тебя ничего не бывает, – сказала Эйлин с горечью, глядя на его отражение в оконном стекле, чтобы не смотреть прямо в лицо. – Ладно, лишь бы ты добился того, чего хочешь.


Через пять лет после свадьбы Эйлин исполнился тридцать один год и они с Эдом перестали пользоваться противозачаточными средствами. В больнице при колледже Альберта Эйнштейна Эйлин уважали как отличную старшую медсестру, и она не сомневалась, что сможет вернуться к работе после небольшого перерыва. А вот если бы Эд согласился на предложение «Мерка», ей бы вовсе не понадобилось работать.

Семь месяцев прошли без всяких результатов, и Эйлин забеспокоилась. Конечно, она еще не слишком стара, но все-таки пора уже задуматься. Они подошли к делу бессистемно – занимались любовью, когда придет настроение, и все предоставляли случаю. Теперь Эйлин поставила себе целью зачать и приступила к достижению этой цели со всей ответственностью. Она составляла графики месячного цикла и требовала от Эда их придерживаться. Оба прошли обследование. У Эда оказалось достаточное количество сперматозоидов, и подвижность их была в норме. У Эйлин яичники также были в полном порядке. Каждый раз, как наступали месячные, Эйлин плакала. Эд ее утешал.

Наконец еще через шесть месяцев она забеременела. На душе стало необыкновенно легко. То, что прежде раздражало, сейчас и не замечалось почти. Эйлин постоянно смеялась, перестала донимать Эда упреками и почти не гоняла подчиненных ей медсестер. Она сама удивлялась своему спокойствию. Не думала, что окажется одной из ненормальных мамочек, а вот поди ж ты – и устает постоянно, а все равно готовит еду, наводит порядок в доме, да еще и улыбается. Даже смеется – так весело быть живой. Ее больше не выводила из себя вечерняя программа новостей. Если другой водитель подрезáл ее на шоссе, Эйлин только пожимала плечами и перестраивалась в соседний ряд, от души надеясь, что все благополучно доедут к месту своего назначения.


Мама, придя в гости, сидела и листала газету. Вдруг она, одобрительно хмыкнув, протянула газету Эйлин:

– Вот, почитай! Может, чему-нибудь научишься.

Статья была посвящена Розе Кеннеди. Среди прочего там рассказывалось, как дети в семье Кеннеди прятали вешалки от одежды, чтобы мама не могла их ими отшлепать. Эйлин давно уж не вспоминала, как мама била ее вешалкой, – и потому, что воспоминание было неприятное, и потому, что оно не требовало сознательного усилия – настолько прочно вплелось в ткань ее детства. А сейчас вдруг представила, как мама стегает ее этим проволочным подобием кнута, и буквально физически ощутила боль.

– Видишь? – с гордостью произнесла мама, принимая от Эйлин газету. – Не одна я так делала! Если Розе Кеннеди можно, почему мне нельзя? Тебе бы тоже надо, да ты не станешь. Ты у нас размазня.

Не будь Эйлин в положении, могла бы и сказануть что-нибудь в том духе, что хороший тон ни за какие деньги не купишь, все равно как была уборщицей из Квинса, так и останешься… А сейчас она промолвила только:

– Что делать, все люди разные.

И тут же решила про себя: никогда в жизни она не поднимет руку на своего ребенка.


Через несколько месяцев у Эйлин случился выкидыш. Горе раздавило ее – сокрушительное, не передаваемое никакими словами. А хуже всего, что в каких-то глухих закоулках ее души проснулся суеверный страх, дремавший, быть может, еще с того давнего выкидыша матери, так ужасно изменившего жизнь всей семьи. Подсознательно, сама себе не признаваясь, Эйлин всегда боялась, что не сумеет выносить ребенка.

Она старалась не подавать виду – а то вдруг Эд подумает, что ей следует на время прекратить попытки завести детей. Прошел еще год, по-прежнему без результатов. За обедом в ресторане Эйлин стала заказывать лишний бокал вина. Когда готовила дома, почти всегда предлагала к обеду и к ужину столовое вино. Свои любимые сорта начала закупать ящиками и хранила в подвале, чтобы всегда были под рукой на случай, если гости зайдут, – к тому же оптом покупать дешевле. Она теперь лучше понимала маму. Впрочем, Эйлин пока еще контролировала себя: каждый день ходила на работу и регулярно откладывала деньги на сберегательный счет.

Эд больше не старался ее подбадривать. Он, кажется, смирился с мыслью, что детей у них не будет. Уж не вздохнул ли с облегчением? Он уверял, что нет, а Эйлин все равно подозревала, что он рад. Больше останется времени для работы, которое иначе пришлось бы уделять отцовским обязанностям. Однажды в назначенный для очередной попытки вечер Эд сказал, что слишком устал. Эйлин обвинила его в саботаже. Она понимала, что поддалась истерике, но просто не могла с собой справиться.

Подруги рожали без проблем. Синди Коукли произвела на свет одну за другой трех девочек, пока наконец не подарила Джеку маленького Шона. У Мэри Кадэхи вслед за малышом Стивеном появились двойняшки – Карли и Саванна. Эвелин, дочка Келли Фланаган, родилась с заячьей губой, зато Генри, года на два младше, был просто загляденье, словно младенец с рекламной картинки. Раз за разом подруги сообщали очередную радостную новость по телефону или открыткой. На общем празднике плодородия исключением оставалась только Рут Магуайр – вырастив семерых младших братьев и сестер, она заявила, что покончила с воспитанием детишек. Эйлин после этого еще больше с ней сблизилась: будут вдвоем бездетными.

Когда все дружно праздновали день рождения какого-нибудь из малышей, Эйлин себе ногти обгрызала до мяса. Ей казалось, всем видно, какие мысли прячутся за ее полумертвой улыбкой. Она каждый раз покупала слишком много подарков, и все чересчур дорогие. Когда маленький именинник принимался разворачивать обертку, у Эйлин сердце замирало. Ей самой был необходим подарок – единственный, самый нужный.

Эд всего себя посвятил науке. Никаких ночных кормлений, смены пеленок и визитов детского врача. Он вел серьезные исследования по нейромедиаторам, выступал с докладами на конференциях и раньше своих ровесников стал профессором.

Эйлин больше не ждала каждой менструации как приговора своей женской состоятельности. Она с головой ушла в работу и несколько раз подряд получила повышение. Шел тысяча девятьсот семьдесят пятый год. Начальство и коллеги видели в Эйлин образец современной женщины, добровольно отказывающейся от материнства ради профессиональной карьеры. Мужчины ее уважали, женщины с детьми – ненавидели. Возможности открывались неограниченные, было бы только желание.

А ее преследовали воспоминания о выкидыше. Снилось, будто она сидит в уборной, вдруг слышит странный «плюх» и видит, что в унитазе лежит крошечный младенец – мальчик или девочка, не разглядеть. Ребенок открывает глазки и сердито смотрит на нее, медленно моргая. Эйлин просыпалась, вся дрожа, и будила Эда. В уборной она боялась заглянуть в унитаз.

Мало-помалу они с Эдом привыкли к размеренному ритму бездетной жизни. Зато не нужно искать, с кем оставить ребенка, если хочется пойти в гости; можно быть добрыми дядей и тетей для детишек друзей; и все силы, которые посвятили бы потомству, отдать профессиональному росту. Быть может, потому Эйлин так и расстроилась, когда Эду предложили должность заведующего кафедрой, а он отказался, чтобы больше времени уделять преподаванию и исследовательской работе. Все равно как если бы он сказал, что не любит их общего ребенка.


Эд, чтобы компенсировать потерю в зарплате по сравнению с должностью заведующего, взялся преподавать анатомию на вечернем отделении Нью-Йоркского университета. Он забегал домой пообедать и снова уезжал в город. В те дни, когда Эд возвращался после занятий в анатомическом театре, от него самого несло как от пропитанного формалином трупа. Эйлин не выносила, когда он к ней прикасался после мертвецов. Он дразнил ее, нарочно дотрагиваясь, а она с визгом уворачивалась.

На биологическом факультете открылась вакансия с перспективой получить постоянную работу. Научный руководитель Эда входил в отборочную комиссию. Он сказал Эду, что если тот подаст заявление, шансы у него неплохие.

Эйлин уговаривала согласиться. Работа в Нью-Йоркском университете – это престижно!

– Я нужен в колледже, – ответил Эд. – В университете лекции читать всякий может. А для меня важно, что мои ученики получают полноценное образование. Я их готовлю к поступлению в Нью-Йоркский университет. Стараюсь, чтобы они четко представляли себе, какие требования к ним предъявят.

Были и другие причины отказаться: гарантированная пенсия из городского бюджета и медицинская страховка, а в университете не было полной уверенности, что примут на постоянную должность. В колледже у Эда была прекрасная лаборатория – не хуже университетской – и давали гранты на исследования.

– Важно знать, к чему ты стремишься, – объяснял Эд.

Он так и не подал заявления. Всем знакомым, кому успела похвастаться, Эйлин объясняла, что рано или поздно – скорее рано – Эду предложат стать деканом колледжа. От такого не отказываются. А уж потом с этой должности можно перейти на аналогичную в более престижном учебном заведении.

Эд по-прежнему вел занятия у вечерников. Теперь, когда он приходил домой, пропахший формалином, Эйлин мало того что не пускала его в постель – она и поцеловать его отказывалась, пока душ не примет. Потом ужин, мытье посуды… Иногда ей удавалось лечь спать, так и не прикоснувшись к Эду. И совесть ее не мучила. Он сделал свой выбор. Ей пришлось от многого отказаться – пусть не думает, что все будет, как ему захочется.


В спальне всегда стояла полутьма – окно загораживало высоченное дерево, выше конька островерхой кровли. Эйлин с Эдом было уже за тридцать – невольно задумаешься о подступающей старости. Чтобы отогнать эти мысли, они занимались любовью. Иногда – с оттенком злости. Ни он, ни она не разорвали бы брак, хотя иногда, в разгар многодневной ссоры, Эйлин тешила себя мыслями о разводе и подозревала, что Эд позволяет себе то же самое. В подобные минуты накатывала какая-то безысходность, уводя в мрачные лабиринты подсознания. Оба так хорошо изучили друг друга, что в постели казались друг другу незнакомцами, и это придавало чувству новые грани. Интересно, их знакомые женатые пары пережили то же самое? Не спросишь ведь.


В тридцать пять лет, давно уже и думать перестав о детях, Эйлин неожиданно зачала. Беременность прошла нормально. Ребенок родился на рассвете, за пару дней до мартовских ид семьдесят седьмого года. Эйлин с Эдом несколько недель до родов ломали голову, как назвать, если будет мальчик, но так ничего и не придумали – к большому удивлению девушки, оформлявшей свидетельство о рождении. Рут приехала навестить роженицу и, уходя, забыла на тумбочке книгу – «Миссис Бридж»; Эйлин о такой никогда и не слышала. Девушка-регистратор, придя на третий день, сказала Эйлин, что документ можно оформить позже, только придется самой съездить в мэрию. И тут взгляд Эйлин зацепился за фамилию автора на обложке – Коннелл. Среди ее дальних родственников был некий Коннелл, но главным образом она выбрала это имя потому, что оно звучало как фамилия – такие патрицианские имена часто бывали у врачей, с которыми она работала. Хотелось надеяться, что имя станет мальчику подспорьем в жизни.

Когда Коннеллу было месяца два, на Эйлин вдруг снизошло озарение – она словно очнулась от сна и поняла, из какой страшной западни, сама того не зная, спаслась благодаря появлению ребенка. Стала даже уговаривать Эда завести второго, потом бросила – побоялась, вдруг из-за ее возраста у малыша будут какие-нибудь патологии. Нет, она сосредоточит все свои помыслы на этом мальчике.


Эйлин сама удивлялась, сколько радости ей приносит купание ребенка. Да и все ее друзья удивились бы, наверное. Стоило только заткнуть слив пробкой и отвернуть кран, как ее окутывало неизъяснимое спокойствие. Одной рукой придерживая шейку и голову ребенка, Эйлин промывала мягкой тряпочкой все складочки крошечного тельца. Малыш улыбался беззвучно, и накопившееся напряжение уходило, отпускало. Если на личико малышу падали капли воды, он, закашлявшись, тут же снова успокаивался. Когда он подрос и смог сидеть в раковине, Эйлин давала ему мокрую губку пососать, пока мыла его другой губкой, и с наслаждением слушала, как он причмокивает.

Когда он подрос еще немного и стал купаться в ванне, Эйлин любовалась, как он, встав на цыпочки и перегнувшись через бортик, болтает ручкой в воде. Мышцы на спинке ходили ходуном от усилий. В азарте он чуть не падал головой в воду. А сидя в ванне, радостно шлепал по воде ладошкой. Хихикая и пуская пузыри, он с исследовательским интересом теребил свой крошечный пенис, а Эйлин пока намыливала ему шампунем голову. Малыш хватался за край кувшинчика для ополаскивания и успевал глотнуть мыльной воды, прежде чем мама отберет кувшинчик. Чудесно было закутывать его в полотенце после купания, пудрить тальком чистенькое тельце, надевать подгузник и пижамку, чувствуя, как ему хорошо и уютно в мягких одежках. Эйлин испытывала иррациональное блаженство, застегивая малышу пуговки. Вдыхала его младенческий запах и думала: как она жила без него раньше? Сердце у нее переполнялось каждый раз, когда она купала сына, переодевала ко сну, расчесывала чуть влажные после ванны темные волосики, давала ему грудь, давала бутылочку, укладывала в кроватку и позже заглядывала проверить, как он там. Грудка малыша приподнималась под ее ладонью в такт дыханию, и в кончиках пальцев отдавался стук сердечка. Эйлин думала о нем, лежа ночью без сна. Конечно, она страшно уставала, и порой казалось – вот встанет она утром, а чары развеялись. Но за ночь колодец материнской любви наполнялся вновь, и Эйлин, взяв малыша из кроватки, прижимала его к себе, целовала нежную шейку. Некоторые вещи невозможно объяснить другому человеку, и среди них та безмерная радость, которую испытывает женщина оттого, что рядом – ее чудесный сыночек. Эйлин понимала, так будет не всегда. Скоро она начнет предъявлять к нему разные требования и ждать от него свершений. А пока она хотела наполнить сердце радостью на долгие годы вперед.

12

После того как мама Эйлин вернулась к трезвости, сидеть без дела стало для нее куда утомительнее, чем работать. Поэтому она, уже сильно за шестьдесят, все еще ездила в Бейсайд убирать в средних школах. Отец Эйлин к тому времени давно ушел на пенсию, получив наручные часы в виде прощального подарка, а ключи от грузовика отдал молодым. Когда ее работодатель лишился контракта со школами, мама не стала искать другую работу. Говорила, что хочет накопить денег и приобрести домик на побережье, в Бризи-Пойнте, скорее всего понимая, что уже не успеет. Она стала читать «Айриш эко» вместо «Дейли ньюс» и несколько раз, подкопив денег, съездила в Ирландию. Казалось, свою жизнь на новой родине она считает неудачным экспериментом.

Эйлин давно могла бы рассказать матери об их с Эдом ссорах из-за его работы – мама прищелкнула бы языком и покачала бы головой, осуждая зятя за недостаток честолюбия. Впрочем, в последнее время она стала чуть менее прагматичной. Ее уже не так сильно волновали вопросы статуса. Она больше не ворчала по поводу политики, идиотов в метро и загазованных улиц. А вместо этого читала романы и посещала собрания группы, где обсуждали прочитанное. Эйлин почему-то было обидно. Она говорила себе, что мать просто не знает, чем себя занять, чтобы не тянуло выпить.

– Если все время думать о плохом, то и жить не захочется, – сказала как-то мать с улыбкой, когда они возвращались после прогулки с малышом из Флашинг-Медоус-Корона-парка. – Не зацикливайся на том, что тебе того не хватает, этого не хватает… Старайся больше ценить простые радости.

Кто бы говорил! И откуда вдруг запоздалая мудрость взялась? Мелкие хитрости человека, который разыграл свои карты и продулся в пух или того хуже – вообще не начинал играть. Только адресата неподходящего выбрала матушка для своих поучений. Может, несчастные анонимные алкоголики такое и проглотят – они там все поломали себе жизнь и теперь маются сожалениями. А у Эйлин проблема не в том, что она много думает о плохом, – это окружающие слишком привыкли довольствоваться малым. У нее есть мечта, и она эту мечту не предаст ни на секунду, пусть даже муж, а теперь еще и мама ее осуждают. По крайней мере, отец на ее стороне! Хотя отец, храни его Боже, всегда ее поддержит, лишь бы сама всеми силами добивалась того, к чему стремится. А уж она сил не пожалеет! Если только Эд согласится пойти той дорогой, что она для него наметила, – какая прекрасная жизнь ждет их тогда! Идеал американской жизни!

– Живи понемножку, день за днем, – говорила мать, а Эйлин думала: хочу все и сразу.


На Рождество тысяча девятьсот восьмидесятого года Эйлин подарила Эду видеомагнитофон. Они вместе пошли в магазин смотреть разные модели, но, увидев цены – около тысячи долларов, – Эд решил, что вполне обойдутся и так. А Эйлин не для того всю жизнь пахала как про́клятая, чтобы потом сидеть на этих деньгах, отказывая себе во всем. Сейчас она работала главной медсестрой в больнице Святого Лаврентия в Бронксвилле и получала вполне приличную зарплату. Видеомагнитофон – идеальный подарок для Эда, он же обожает старое кино. Эйлин с августа начала откладывать деньги.

Развернув подарочную бумагу, Эд в первую минуту ужаснулся, будто перед ним сокровище, похищенное из древней гробницы и способное навлечь проклятие на их головы.

– Как ты могла?! – заорал он, не стесняясь присутствием трехлетнего сына. – Как только додумалась?

Несколько дней спустя, выйдя из душа, Эйлин увидела, как он, присев на корточки, заправляет кассету в видеомагнитофон. Эйлин иронически посмотрела на него.

– Я был не прав, – признал Эд. – Замечательный подарок!

– Ладно уж, не напрягайся.

– Я серьезно! Ты очень здорово придумала. – Он прижал к груди пустую коробочку от кассеты. – Мне страшно нравится.

– Быть такого не может!

– Слушай, я бываю иногда упрямым, я знаю…

– Мне-то можешь не рассказывать.

– …но я все-таки способен учиться.

Он подкатил столик с телевизором вплотную к кровати. На канале Пи-би-эс была рекламная пауза – призывали сдавать деньги в какой-то благотворительный фонд.

Эд похлопал по матрасу:

– Давай залезай!

– Мне причесаться нужно.

– Брось! Я хочу записать эту передачу.

– Ну, я рада, что ты пользуешься этой штукой.

– Что я могу сказать? – Эд, улыбаясь, развел руками. – Ты на меня благотворно влияешь! Не знаю, что бы я без тебя делал.

– Правда?

– Честное слово! Без тебя я бы пропал.

В такие минуты Эйлин казалось, что все трудности были не зря. Не всякий мужчина способен так безоговорочно признать свою неправоту.

– Милый…

Она уронила полотенце и осталась стоять перед мужем обнаженной – сколько раз он просил ее об этом. Сперва невольно ежилась, а потом гордо расправила плечи, подбоченившись, упиваясь его взглядом и позволяя любоваться собой. Фильм уже начался, но Эд не сводил с нее глаз. У Эйлин заполыхали щеки.

– Может, включишь запись?

Эд и бровью не повел. Эйлин уселась на него верхом и нажала кнопку видеомагнитофона.

– Потом посмотрим, – сказал Эд, целуя ее в шею. – Гениально все-таки придумана эта штуковина.

Он провел рукой по спине Эйлин, сжал ягодицу, погладил между ног.

– Посмотрим, когда захотим, – шепнула она, задыхаясь.

Эйлин скатилась с него и отшвырнула прочь одеяло. Эд, убавив звук, сорвал с себя трусы. Эйлин потянулась через него выключить лампу на прикроватном столике, и тут Эд одним рывком опрокинул ее на спину. Телевизор наполнял комнату мерцающим светом, озаряя контуры их тел в чудесной ночной темноте.


В январе восемьдесят первого матери Эйлин поставили диагноз: рак пищевода.

Медсестра являлась на дом, но очень многое отец делал сам. Когда Эйлин заходила к ним после работы, всякий раз оказывалось, что отец уже дал маме лекарство, вымыл ее, переодел, приготовил жидкую кашку – она уже не могла принимать твердую пищу – и устроил на ночь. Теперь отец спал в той же комнате, на второй кровати.

В тот день, когда маму в последний раз положили в больницу – двадцать третьего ноября восемьдесят первого года, – отец пожаловался на боль в груди. Его отправили на осмотр. Выяснилось, что он все это время скрывал свою болезнь – тоже рак. Метастазы распространились по всей грудной клетке, захватив жизненно важные органы. Отца поместили в палату на том же этаже, что и маму. Раз в день их возили в креслах-каталках повидаться друг с другом.

Тридцать лет родители Эйлин спали в разных комнатах, а сейчас, незадолго до Рождества, когда ее маму увозили прочь от отца – как потом оказалось, навсегда, – она закричала на весь больничный коридор:

– Не отдавай меня, Майк! Не отпускай!


Зато никто не слышал, о чем она, вся утыканная трубками, спросила Эйлин в тот вечер.

Уже задернули занавески и погасили свет, оставили только лампочку над кроватью. Эйлин наполнила две чашки охлажденной водой, но они так и стояли, забытые, на столике, и лед давно растаял.

– Скажи, не зря?

Эйлин наклонилась поближе, чтобы расслышать.

– Что «не зря», мам?

– Я двадцать пять лет ни капли в рот не брала. Не зря хоть?

Эйлин почувствовала, как по лицу расползается неуместная улыбка. И ведь не весело совсем, а проклятую вурдалаческую улыбку никак не удержать. Только бы мама не заметила, как ей больно. За открытой дверью то и дело попискивали сигналы вызова, что-то бормотали голоса по системе громкой связи. Эйлин двадцать лет проработала в больницах, но сейчас все вокруг казалось незнакомым. В зеленоватом свете флюоресцентной лампы мама была похожа на привидение. Под истончившейся до прозрачности кожей проступили вены.

– Как ты можешь спрашивать?

– Спрашиваю вот. – Мама с трудом повернула голову на подушке. Щеки у нее запали, но ставшие громадными глаза смотрели осмысленно. – Не зря это было?

Эйлин всегда считала самым счастливым в своей жизни время, когда мама бросила пить. Мамино сердце понемногу оттаивало, а рождение Коннелла растопило его окончательно. В океане спокойной собранности лишь изредка случались островки уныния. Иногда мама выглядела почти веселой. Неужели притворялась?

– Конечно! – Эйлин взяла ее за руку.

– А я жалею. – Мама смотрела не на Эйлин – на складки занавесок.

Ее свободная рука неподвижно лежала на одеяле.

– Подумай, скольких радостей ты бы лишилась! Скольких новых знакомых не встретила бы. Это были чудесные годы!

Мама отняла руку и сцепила пальцы:

– Я бы все это отдала, лишь бы хоть раз напиться как следует.

– Не отдала ведь!

– Сейчас жалею.

Эйлин вновь насильно завладела ее рукой:

– Поздно. Сделанного не воротишь. У тебя была хорошая жизнь.

– Ну, может быть, – ответила мама.

Через несколько минут ее не стало.


Две недели спустя умер отец. Разбирая его бумаги, Эйлин обнаружила, что он давным-давно обналичил облигации и продал страховку. Возможно, только так он смог выкупить материно кольцо из ломбарда. А может, еще больше залез в долги. Эйлин и раньше знала, что он играет на скачках, но не подозревала масштабов проблемы. Ловко же он скрывал от нее последствия! Эйлин вспомнился один случай. Ей было лет десять. Она зашла после школы к подруге по имени Нора. В дверь позвонили, и Нора открыла. Человек в темном костюме и шляпе велел ей передать отцу: пусть заплатит, что должен. Эйлин стояла у подруги за спиной.

– А если он не заплатит, заплатите вы, детишки, – сказал им человек. – Так ему и передай.

Насмерть перепуганная Эйлин бросилась домой. Отец ее успокоил:

– Тот человек тебя не тронет. Он говорил про папу твоей подружки. Думал, ты тоже его. А ты не его – ты моя дочка.

Невозможно себе представить, чтобы кто-то посмел явиться с угрозами к ее отцу: все полицейские-ирландцы – его закадычные друзья и половина неирландцев тоже. Но это не значит, что у него не было долгов. Может, поэтому они так и не купили собственного дома. И может, именно поэтому он так упорно требовал, чтобы у Эйлин был собственный дом. Деньги на похороны родителей она взяла из своих сбережений.

Поминки шли почти сразу друг за другом. Эйлин боялась, что на отцовские уже не соберется столько народу, но все родственники, что прилетели из-за океана на поминки матери, явились и во второй раз. Да и без них народу у гроба собралось достаточно, даже стульев не всем хватило.

Эйлин смотрела на гроб, не понимая, как отец поместился в таком маленьком ящике. Вдруг подошел чернокожий незнакомец, примерно одних с ней лет. Он назвал себя: Натаниэл, сын Карла Вашингтона, давнего напарника отца. Натаниэл спросил, знает ли Эйлин, как получилось, что их отцы стали работать вместе. Удивительно – за эти два дня ей столько всего порассказали об отце, а оказывается, чего-то она еще не слышала.

– Мой папа был первым черным у «Шефера», – рассказывал Натаниэл. – Когда он впервые пришел на работу, все другие водители отказались с ним ездить. Поговаривали даже о забастовке. Папа думал, придется искать другую работу. Ваш отец появился позже других и с одного взгляда понял, что происходит. Он сказал папе: «Садись со мной, черномазый сукин сын». И все, залез в кабину.

Эйлин вся сжалась, хотя Натаниэл широко улыбался.

Она пробормотала:

– Отец мог иногда брякнуть…

– Моему и не такое слышать доводилось. А ваш отец после этого ни с кем больше не ездил, только с ним. Двадцать лет. У него раньше был маршрут по Бронксу – может, помните?

Эйлин кивнула.

– Он, как взял в напарники моего папу, попросил перевода на Верхний Ист-Сайд.

– Помню, как его перевели.

– Он сказал моему: «В Бронксе черных и так хватает. Пусть и в Ист-Сайде черная физиономия примелькается».

Эйлин прижала к глазам бумажный платок, а другой протянула Натаниэлу.

– Когда рос, я только и слышал: Большой Майк да Большой Майк. Это имя у нас в доме поминали чаще родни.

Натаниэл помахал рукой, подзывая жену с детьми, и всех их познакомил с Эйлин.

Эйлин страшно смутилась, услышав, что мистер Вашингтон уже несколько лет как умер. Сказала: «Жаль, что я не знала» – и смутилась еще больше, поняв по лицу Натаниэла: ему и в голову не приходило, что она могла бы прийти на похороны его отца.

13

В феврале восемьдесят второго стало известно, что к концу семестра декан местного колледжа Бронкса уйдет на пенсию. Эду предложили занять освободившуюся должность и даже намекнули, что, возможно, когда-нибудь он станет президентом колледжа. Эйлин чувствовала себя словно гроссмейстер, сумевший правильно рассчитать развитие игры на несколько ходов вперед. Правда, согласиться на должность декана значило бы попрощаться с преподаванием, но об отказе и речи быть не могло. Эд и сам поднимется по общественной лестнице, и жену с сыном приведет наверх.

Работая в больнице Святого Лаврентия, Эйлин видела, как живут люди, достигшие высших ступенек этой самой лестницы. После работы она отправлялась погулять или проехаться на машине по Бронксвиллу. Эйлин не могла насмотреться на ухоженные газоны и великолепные дома, где за сияющими окнами столы ломились от деликатесов, будто на Рождество. Иногда, если машина была в ремонте, приходилось ехать на метро, но и это ей было в удовольствие. Станция «Бронксвилл» отличалась от других остановок необыкновенной чистотой. Никаких надписей на стенах, всюду сияют огни, из вагонов не спеша выходят дружелюбные люди. К непривычно просторной платформе подъезжал поезд, от которого веяло старосветской солидностью. По дороге к вокзалу Гранд-Сентрал мелькали за окнами сонные городки, пассажиры клевали носом. Если после работы возвращаться домой в такое волшебное место – вот тогда наконец начнется настоящая жизнь! Правда, и расходов прибавится. Вовремя Эду предложили повышение.

Эйлин казалось, что она ясно выразила Эду свою точку зрения, а он вроде все понял и не возражал, – но однажды Эд, придя с работы, сообщил, что отказался стать деканом.

– Преподавание важнее, – сказал он. – По крайней мере, на своих занятиях я могу обеспечить студентам уровень образования не хуже, чем в элитных школах.

Эйлин разозлилась неописуемо. Что за капризы, что за эгоизм! Она-то думала, что выходит замуж за серьезного человека. Ну конечно, он всегда умеет привести кучу аргументов: его-де никогда не привлекали чины, звания и большая зарплата. Он стремится к чему-то такому, философскому, чего не измеришь в цифрах и что не вознаграждается земными благами. Подобные речи раздражали все сильнее, но Эйлин как попугай повторяла их своим подругам, прячась за высокими понятиями долга и самоотверженности.

Ей хотелось, чтобы идеалистические доводы Эда оказались сильней ее прагматизма, и недели две она держалась, пока однажды за ужином не сорвалась и не выкрикнула, что устала жить в тесной квартире, пора бы хоть через пятнадцать лет найти жилье попросторней, а может, и собственный дом купить. Эд возразил, что семейство Орландо берет с них очень низкую квартплату и они благодаря этому могут откладывать на обучение для Коннелла, да притом избавлены от дополнительных расходов и прочей головной боли домовладельцев. В другое время Эйлин прислушалась бы и свела спор на нет, но на этот раз не стала обуздывать свою злость на постыдную трусость Эда. Чувствуя, что вот-вот ляпнет что-нибудь непоправимое, она велела Эду уложить малыша и, хлопнув дверью, выскочила из комнаты.

На другой день после работы Эйлин наконец-то приняла приглашение сослуживцев и отправилась в бар с компанией тех сотрудников, что никогда не спешили домой, к семье. Она твердо решила остаться как можно дольше и уйти одной из последних, пусть дома ее ждет малыш. И вдруг, едва пригубила первый бокал, вспомнился один особенно мрачный эпизод времен материнских загулов. Эйлин схватилась за кошелек, но все замахали руками и не позволили ей за себя платить. По дороге домой Эйлин решила: нельзя делать вид, будто ничего не случилось. На душе было неспокойно. Она словно слышала, как таймер отсчитывает оставшееся время их совместной жизни, если ничего не менять. Эйлин думала, что они рука об руку идут навстречу общей мечте, но чем дальше, тем труднее было воспринимать Эда как полноценного партнера на жизненном пути. А Эйлин было необходимо видеть в нем партнера, потому что она любила его до безумия, хоть с ним и бывало иногда ужасно трудно. Итак, она спасет его от самого себя – и заодно спасет их брак. Им необходимо переехать. Эд всегда к ней прислушивался. Правда, с годами он закоснел в своих страхах и привычках, и приходилось вопить погромче, чтобы до него докричаться, зато, раз услышав, он выполнял то, о чем она просила, если это не было ему совсем уж против шерсти. Эйлин тоже делала что могла. Настоящий дом нужен Эду не меньше, чем ей самой. Вся эта узость мышления оттого, что он со всех сторон огородил себя идеалами. Ему нужен простор, нужна передышка, чтобы привести в порядок мысли и развернуться как никогда. И вот тут-то Эйлин способна ему помочь.


Эйлин, с корзиной чистого белья, уже подходила к своей площадке, когда кто-то позвонил во входную дверь. Эд был на работе – вел очередные занятия у вечерников. Эйлин, застонав с досады, локтем открыла дверь, пробежала через всю квартиру к парадной лестнице и заторопилась вниз – успеть, пока снова не позвонили. Малыш и всегда спал чутко, а с тех пор, как ему исполнилось пять – вот уже месяца два, – вообще просыпался от малейшего шума. От этой постоянной беготни вверх-вниз по лестницам с ума можно сойти: два пролета вверх, в комнату для стирки, затем бегом к двери на каждый звонок…

На пороге стоял Анджело. Эйлин в первую минуту забеспокоилась – неужели забыла просунуть ему под дверь конверт с квартплатой? Страшно унизительно каждый месяц повторять всю процедуру: нагибаться к самому полу и проталкивать конверт в узкую щель. Может, подсознание сыграло с ней шутку – заставило забыть о квартплате, пока не напомнят?

– Я не вовремя?

– Нет-нет, что вы, заходите!

Было немного неловко подниматься впереди него по лестнице в облегающем тренировочном костюме. Эйлин предложила домохозяину сесть за стол, но он остался стоять в дверях, вертя в руках вязаную шапку.

– Хотите кофе? Или воды?

– Спасибо, не надо.

Эйлин села.

– У меня тут небольшие финансовые трудности случились… – начал Анджело.

– Сочувствую, – ответила Эйлин и принялась теребить обивку стула.

Совсем не хотелось выслушивать долгие жалобы на жизнь.

Анджело тяжело вздохнул, потрещал распухшими суставами пальцев.

– Не хочу вас грузить своими бедами. Если коротко – мне придется продать дом.

– Понятно.

– Спросить хотел – может, вы его купите?

Эйлин с Эдом уже какое-то время всерьез обсуждали возможность покупки дома. Эйлин пыталась пробудить в муже практическую жилку. Правда, собственный дом – это дополнительные расходы, но ведь потраченные деньги будут вложены в недвижимость, а то, что платишь за квартиру, уходит навсегда. И накоплено уже достаточно для первого взноса. Останавливал только консерватизм Эда и его вечный страх перемен. Эйлин мечтала об отдельном доме на одну семью, но, с другой стороны, доход от сдачи лишних квартир покроет часть общей стоимости, а Эд, быть может, легче согласится приобрести тот дом, где они уже живут, чем переезжать на новое место. И на грузчиков тратиться не надо! Самое время сейчас воспользоваться его размягченным состоянием – если тянуть и откладывать, Эд успеет себя убедить, что не следует вкладывать деньги в жилье. А так, услышав, что Анджело в беде, Эд наверняка захочет ему помочь.

Заодно и дух покойного отца ублаготворят – грозился же являться ей из могилы, пока они с Эдом не обзаведутся собственным домом. В последнее время Эйлин все чаще вспоминала отцовское проклятие. Теперь у нее появится достойный аргумент: она, дескать, переселилась в свой дом задолго до смерти Большого Майка, не хватало всего лишь подписи в официальной бумаге. Отец оценил бы простоту и изящество такого решения.

– Все это очень неожиданно, – сказала Эйлин вслух.

– Я бы вам продал подешевле, – отозвался Анджело. – Только одна просьба: оставьте моих здесь жить и квартплату им не слишком поднимайте.

– Мне надо посоветоваться с мужем.

– Поговорите с ним, пожалуйста! А то продавать нужно срочно. Если не вам, то кому уж там получится.

Мысли в голове Эйлин крутились бешеным хороводом. Ей не нравилось жить на втором этаже, особенно с тех пор, как у Эдова кузена из Брод-Чаннел маленький сын, играя в Супермена, вылез из окна второго этажа на крышу, свалился оттуда и сломал руку и ногу. Еще ей надоело, что у них нет своего двора. Счастье еще, что Анджело позволял им с Эдом ставить во дворе машины, правда благодарность уже несколько поизносилась. Эйлин злило, что приходится каждый раз обходить вокруг дома или звонить Анджело, чтобы попасть к себе в квартиру.

Она сказала:

– Есть одно условие.

– Только скажите!

– Я хочу поменяться квартирами. Чтобы нам жить на первом этаже.

– Это теперь ваш дом, – ответил Анджело.

– И еще…

– Что?

– Я бы вас попросила ставить машину на улице. Чтобы двор был только наш.

Анджело несколько секунд переваривал ее слова. Уголки рта у него приподнялись в печальной улыбке – он начинал понимать, какие последствия несет ему перемена. Эйлин не хотела ничего знать о его переживаниях… совсем ничего.

– Без проблем, – сказал Анджело, мгновенно придя в себя. – Места для машины хватит. В крайнем случае можно и пешком пройти квартал-другой.

– И гараж нужно будет освободить.

– Все оттуда уберем, не беспокойтесь.

– И из чулана в подвале. Вы можете занять тот, которым мы сейчас пользуемся.

Кажется, он присвистнул. От растерянности или в знак восхищения – трудно сказать.

– Разберемся, – сказал Анджело.

– Я просто хотела внести ясность.

Анджело взял из вазы на комоде ключи Эйлин и покрутил их на пальце.

– Вас понял.

– Я поговорю с Эдом.

– Так, значит, квартиру за нами оставите?

– Да.

Он бросил ключи на место и расправил плечи:

– За посильную плату?

– Я же не стану с вас три шкуры драть, – сказала Эйлин. – Вы нам как родня.

– Даже если я помру?

– Анджело! Господи, да вы что?

Он посмотрел на нее не как смотрят на женщину, а как на другого мужчину.

– Я спрашиваю: даже если я помру?

– Конечно. Даже если вы умрете.

– Просто хочу знать, что мою семью не бросят на произвол судьбы. – Анджело попятился к лестнице.

Эйлин шагнула за ним:

– Я понимаю…

– Давайте выясним, сколько в принципе стоят дома такого типа, а потом вы мне заплатите меньше?

– Мне нужно посоветоваться с мужем, – повторила Эйлин. – Еще надо проверить, сможем ли мы взять ипотеку…

– Не волнуйтесь! – Анджело обернулся, улыбаясь почти весело. – В нашей стране люди вроде вас – правильные такие, с деловой хваткой – могут всего добиться.

## Часть II. Зеленые дни. Четверг, 23 октября 1986 года

14

В больнице снова не хватало медсестер. Эйлин засиделась допоздна, заполняя медицинские карты, а когда пошла раздавать больным лекарства, один пациент хотел шлепнуть себя по губам ладонью, как делают тупицы, закидывая в рот горсть таблеток или арахиса, но промахнулся и выронил таблетку. Она куда-то укатилась по линолеуму. В аптеку дозвониться не удалось – там не брали трубку, а запас этих таблеток как раз кончился. Пришлось встать на четвереньки и шарить по полу. Минут через пятнадцать Эйлин обнаружила таблетку в пыли под самой дальней койкой. Она не глядя помахала пациенту рукой в знак победы, а когда выползла из-под койки, оказалось, что он по-идиотски пялится на ее пятую точку. Страшно хотелось затолкать проклятую таблетку ему в пасть и рукой подбородок прихлопнуть, да так, чтобы все зубы лязгнули, – но Эйлин сдержалась. Нельзя ронять себя из-за тупого придурка. Она молча вернула таблетку в картонный стаканчик. В избранной ею профессии – точнее, профессия сама ее избрала и подчинила себе – даже административным работникам приходится иной раз почувствовать себя куском мяса.

Было почти половина седьмого, когда Эйлин наконец выехала на Истчестер-роуд. Слава богу, на Хатчинсон-Ривер-парквей транспорт кое-как двигался, а «Метсы» сейчас играли в Бостоне, поэтому оставалась надежда, что за мостом не будет пробок. Во время плей-офф на шоссе творился кошмар, бессмысленный, бесцельный и бесконечный. Впору поверить, что во вселенной все устроено случайно, а не по продуманному плану. Седалищный нерв дергало болью, и ноги немели от долгого сидения за рулем, да и никакого терпения не хватало торчать в пробке, продвигаясь вперед по дюйму в час.

Ближе к мосту Уайтстоун, когда дорога пошла в гору, Эйлин повеселела. Мост – единственный участок пути, который не выводил ее из себя. Ей нравилось, как взмывают ввысь несущие тросы и тут же снова ныряют вниз. Иногда – вот как сейчас – музыка в радиоприемнике попадала в такт ритму моста. Тросы опять пошли вверх – приближался второй пилон, – и Эйлин ощутила вокруг неизъяснимую красоту. Только здесь, на мосту, в ней пробуждался интерес к абстрактным понятиям. В вышине над рекой повседневные практические вопросы отступали, теряли свою остроту. Глаз не мог охватить раскинувшийся вокруг огромный мир. Затем мост кончился, масштабы окружающего съежились до привычных пропорций, и вместе с ними угасли возвышенные мысли.

По крайней мере, ехать можно было без помех. Если так и дальше пойдет, домой она доберется часам к семи. В пять Эйлин позвонила, предупредила, что, скорее всего, задержится, и попросила Лину покормить Коннелла, а перед самым уходом позвонила еще раз и велела не кормить. Лина уверяла, что ей совсем не трудно, а Эйлин чересчур резко ответила, что хочет сама поужинать с мальчиком. В холодильнике размораживается курица – если ее не приготовить, наверняка протухнет.

Эйлин еще с утра решила устроить семейный ужин, хоть бы даже и без Эда. Если он отрывает время от семьи ради своих студентов-вечерников, то по крайней мере полной капитуляции она не допустит. А то в последнее время по вечерам, когда Эд был занят, Эйлин отводила малыша ужинать к Лине, пока сама наскоро принимала ванну. В конце концов, они с Коннеллом уже семья. Вокруг полно семей, состоящих только из мамы и ребенка. Им и без Эда хорошо.

Она и так злилась на Эда из-за вечерних занятий дважды в неделю, а тут он еще и в третий раз задерживается ради каких-то исследований. Хоть бы деньги приличные получал, раз уж так горит на работе! Мало того что отказался перейти к «Мерку» – Эйлин до сих пор этого ему не простила, – так еще и добровольно взваливает на себя лишние учебные часы; безответственность какая-то!

Выезжая с шоссе Уайтстоун на Северный бульвар, Эйлин с удовольствием бросила взгляд на пустой стадион «Шей». Скорей бы закончился этот нескончаемый спортивный сезон! На Сто четырнадцатой улице она повернула в сторону Тридцать четвертой авеню – Эйлин терпеть не могла ездить по Северному бульвару через район Корона. Противно жить рядом с такими трущобами – хотя и у них в Джексон-Хайтс дела нынче идут не так уж хорошо. На месте прежних, проверенных временем магазинов появляются лавки со всяким барахлом, и все больше вывесок на испанском мозолят глаза.

Перспектива забирать Коннелла от Орландо тоже радости не доставляла. Раньше, когда он ходил в детский садик, а потом в первый класс, то выбегал навстречу, стоило Эйлин войти в дом, а теперь его от соседей и не вытащишь. У них телевизор всегда включен и в квартире уютный беспорядок – именно такой, какой может понравиться ребенку. Повсюду безделушки, всякие интересные мелочи и четырехлетняя Шерон, дочка Бренды. И вообще не меньше троих Орландо всегда дома. Немного похоже на квартиру родителей Эйлин в то счастливое время, когда к ним постоянно приезжали родственники из Ирландии.

Правда, семья Орландо куда более шумная и вечно они обнимаются – сразу видно, как привязаны друг к другу. В детстве Эйлин притерпелась к сигаретному дыму, но в семействе Орландо, кажется, вообще все курящие, кроме разве Шерон. Очень может быть, что все радости Коннелла в гостях у Орландо блекнут по сравнению с ее детством среди толпы кузин и кузенов, – но ему-то откуда знать? Или тут нечто вроде того, как она сама в детстве ходила к Шмидтам смотреть телевизор, убегая от повседневной реальности? Неужели то же самое чувствует и Коннелл? Ему-то с чего? У них в доме тихо, спокойно. Признаться, в первую минуту у них и правда кажется слишком пусто – пока не включишь радио на кухне и не начнешь готовить.

Войдя в квартиру, Эйлин первым делом сбросила туфли и чулки и в домашних тапочках поднялась по черной лестнице. Лина, в халате, открыла дверь и пригласила: «Входите, входите!» – с беспечностью женщины, которая чувствует себя совершенно свободно у себя дома. Анджело сидел за обеденным столом в бывшей комнате Эйлин, курил и листал «Нью-Йорк пост». Из-под распахнутой форменной рубашки сотрудника коммунальной службы виднелась майка. Толстые пальцы потемнели от табака, зато стрижка щегольская – с боков коротко, на макушке волосы подлиннее и зачесаны назад. Увидев Эйлин, он приветливо улыбнулся и помахал рукой. Несколько пыльных томиков на застекленной полке – больше в доме книг не было, и сам Анджело даже школу не окончил, а все равно производил такое впечатление, словно задай ему любой вопрос – ответит, да основательно, не наобум. Он лизнул палец и не спеша перевернул страницу, придерживая за краешек, словно то была не газета, а старинная рукописная книга с бесценными рисунками. Несколько месяцев назад умерла Консолата. С тех пор Анджело стал меньше орать на детей и часто подолгу разговаривал с Коннеллом, а малыш этому страшно радовался. Анджело по-прежнему платил за квартиру сестры – видимо, из скромного наследства Консолаты. Лина и Анджело планировали переселиться на верхний этаж вместе с Гэри, чтобы Донни, Бренда и Шерон смогли жить попросторнее. Дети уже выросли, но обзаводиться собственным жильем в ближайшее время явно не собирались.

Шерон пристроилась на диване между мамой Брендой и дядюшкой Гэри. Ее голова лежала на коленях матери, а Гэри придерживал ноги. Донни сидел в шезлонге. Коннелл оказался полновластным хозяином второго дивана, поменьше. Все смотрели телевикторину. Когда вошла Эйлин, Коннелл на нее едва взглянул. Донни помахал рукой, а Гэри, кажется, смутился, что его вообще заметили. Он был в вельветовых брюках, из-под футболки выпирал живот. И ведь не такой уж Гэри толстый, просто футболка, пережиток младых дней, давно села от множества стирок.

Участникам викторины задали вопрос: какой президент США пробыл на своем посту самый короткий срок – тридцать два дня? Эйлин не смогла вспомнить фамилию.

– Гаррисон! – крикнул Гэри, и в ту же секунду участник нажал на кнопку: «Уильям Генри Гаррисон».

– Есть! – восторженно завопил Коннелл.

Донни заулыбался, гордясь старшим братом. Следующий вопрос в той же категории был о человеке, который стрелял в президента Джеймса Гарфилда на вокзале Балтимор-Потомак в Вашингтоне.

– Шарль Гито, – негромко произнес Гэри, и тут же это имя повторил участник викторины.

Сидел бы у себя в комнате и не высовывался! Хоть бы совсем его не видеть. Старший из детей Орландо не мог удержаться ни на одной работе. Вид у него был какой-то унылый, смирившийся, словно он уже отказался от борьбы. А ведь неглупый парень. Эйлин тяжело было сознавать, что человек со способностями тоже может не преуспеть в жизни. Хватит и того, что кузен Пат ее разочаровал. Неужели Коннелл может вырасти таким вот рохлей? И уж совсем неприятной была мыслишка, что она и сама в чем-то на него похожа. Да, она состоялась в профессии, но все-таки идеала не достигла. Пробиваясь через дремучую чащобу, какую представляет собой жизненный путь так называемого среднего класса, она все никак не могла вырваться на опушку. Проще было бы видеть в Гэри гениального психа с феноменальной памятью на факты, однако на самом деле он был сложной и незаурядной личностью. Часто Эйлин невольно соглашалась с его оценкой текущих событий – даже восхищалась иногда его выводами, признавая, что своим умом до них бы не додумалась. И при всем при том он прозябает на задворках жизни, ведет диалог с телевизором… Это же медленная смерть! Эйлин вдруг почувствовала, что задыхается от внезапного приступа клаустрофобии. Нет, надо забыть, что на свете существуют люди вроде Гэри. Ни на миг не допускать саму возможность неудачи! И поскорее забрать сына, не то Гэри и его вслед за собой затянет в черную дыру.

Коннелл встал и размашисто пожал руку Донни через кофейный столик, а потом вопросительно посмотрел на Эйлин.

– Нам пора, – сказала она. – Ужин на плите.

– А можно я приду, когда будет готово?

– Нельзя! – резко ответила Эйлин и сразу спохватилась. – Пойдем сейчас, ты уже здесь и так надоел. Дай людям спокойно отдохнуть.

– Он совсем не мешает, – сказал Анджело поверх газеты. – Пусть остается сколько захочет.

– Спасибо, но он мне поможет с готовкой.

Она вовсе не собиралась просить Коннелла о помощи, но нужен был какой-то предлог.

– Мы тут говорили о политике, – заметил Анджело. – Коннелл говорит, вы хотите, чтобы он стал политиком. Я его спросил: а знает он, что такое политик?

Эйлин смущенно рассмеялась:

– В данную минуту я всего-навсего хочу, чтобы он немедленно шел домой.

Она слегка повысила голос, специально для Коннелла.

Попрощавшись со всеми, Эйлин шагнула к двери. Коннелл топтался сзади – ему хотелось досмотреть викторину. Гэри снова правильно ответил на вопрос, и Донни с Коннеллом покатились со смеху.

– Коннелл! Идем! – окликнула Эйлин.

Он еще долго копался с портфелем и наконец поплелся за ней. Эйлин поручила ему резать салат, а сама пока занялась курицей. Пусть на ужин будет салат с жареной курятиной, а то слишком часто в последнее время они обходились пиццей. В те вечера, когда готовил Эд, на ужин были маслянистые гренки с сыром или чизбургеры – что угодно, лишь бы с участием сыра. А мальчик и так слишком пухленький. Правда, он еще вытянется, но в семье Эйлин с отцовской стороны имеется некоторая склонность к полноте – если не поостеречься, недалеко и до ожирения. Коннелл живет, забот не зная, только лопает конфеты и мороженое. Эйлин в его возрасте некогда было толстеть. Она закупала продукты, готовила еду, делала уборку – невозможно даже представить, чтобы Коннелл со всем этим справился, а ведь она была не намного старше. Если посылаешь его в магазин, так только со списком, и то он обязательно что-нибудь забудет.

Пора его призвать к порядку. От Эда в этом плане помощи не дождешься. Он слишком любит сына и все ему спускает. Коннелл получил за контрольную девяносто пять баллов из ста – Эд в восторге. А на ее долю выпадает спрашивать, почему сын недобрал оставшиеся пять баллов. Эйлин не нравилось, что Коннелл не ценит своего безоблачного существования. Безответственным растет.

Она добавила в салат помидоры черри и быстренько обжарила курицу на сковородке. Положила в салат заправку, какая под руку попалась, перемешала все и велела Коннеллу садиться за стол. Положила ему на тарелку немного салата и сверху – кусочки курицы.

– Это ужин? – спросил Коннелл.

– Тебе надо есть больше зелени. Вообще хоть какую-нибудь зелень.

Половина восьмого – значит, полчаса назад у Эда началось занятие. А закончится через час. Вспоминает ли он вообще о них с Коннеллом?

Коннелл, как всегда, ел слишком быстро. И ведь не любит салат, а все равно заглатывает со страшной скоростью. Может, хочет побыстрее отделаться от основного блюда и перейти к сладкому? Правило в семье твердое: пока не очистишь тарелку, сладкого не получишь. Пару лет назад у Эйлин был с ним долгий разговор на эту тему. Она выяснила, каких продуктов следует избегать, а он перестал потихоньку выбрасывать еду в мусорное ведро и покорно съедал все, что лежит в тарелке, – такую власть имел над ним десерт. Эйлин всегда держала в доме что-нибудь сладкое, не только для Коннелла, для себя тоже, но она брала понемножку, а сын пожирал сласти горстями. Если он хочет добиться успеха в жизни наравне с серьезными людьми, пусть научится себя ограничивать. Такая неумеренность прямо-таки непристойна. Эйлин велела ему есть помедленнее – Коннелл кивнул и продолжал с той же скоростью.

– Медленнее! – рассердилась Эйлин. – Подавишься же!

Она встала, набрала в стакан воды из-под крана, выпила, не отходя от раковины, и налила еще. Обернувшись, увидела, что Коннелл выронил вилку и машет руками. Вдруг он вскочил, хватаясь за горло. Эйлин сказала ему, что это не смешно, – потом увидела его лицо и закричала:

– Ты что, правда подавился? – уже зная, что так и есть.

В раннем детстве с ним пару раз случалось, что кусочек тунца или арахисового масла застревал в горле, но тогда он все-таки мог дышать, а сейчас не издавал ни звука. Нужно было без паники обхватить его сзади, сжатым кулаком надавить на живот повыше пупка, а другой рукой резко толкнуть этот кулак вверх, чтобы воздух вытолкнул застрявший кусок, – но Эйлин не могла заставить себя действовать.

На работе она не раз сталкивалась с подобными случаями. Обхватываешь пациента поперек туловища, нажимаешь на диафрагму – опля, кусочек выскочил. Пара секунд, и готово. Времени больше чем достаточно – ведь, вопреки распространенному мнению, в вашем распоряжении целых четыре минуты до того, как начнутся необратимые повреждения мозга. Но сейчас речь шла о ее сыне! Эйлин не имела права на ошибку.

Она испугалась, хоть и знала, что пугаться нельзя. Мальчик был ей слишком дорог. «Пожалуйста, не умирай, пожалуйста, не умирай!» – мысленно повторяла Эйлин. Вцепившись в его плечи, она стала звать на помощь, а потом потащила Коннелла к выходу на черную лестницу.

– Анджело! Анджело!

Эйлин стрелой взлетела на второй этаж и заколотила в дверь:

– Спускайтесь к нам! Скорее!

И тут же кинулась обратно к сыну. Руки у нее тряслись.

– Он задыхается! – кричала Эйлин.

Коннелл начал синеть. По лестнице протопали быстрые шаги. Рядом с Эйлин оказался Донни. Оттолкнув ее в сторону, он обхватил Коннелла мускулистыми руками и надавил ему на живот – примерно так и выполняют прием Геймлиха. Что-то вылетело у Коннелла изо рта. Он закашлялся и громко заревел – больше похоже не на детский плач, а на кошачий вопль. На ковре лежал помидорчик черри. Должно быть, малыш проглотил его целиком. Эйлин со злостью раздавила помидор в руке. Усадила сына за стол. Прибежали Анджело, Гэри и Бренда. Коннелл уже почти не плакал, только кашлял. Эйлин пошла налить ему воды. В кухне, увидев тарелки, она вышвырнула их в мусорное ведро вместе со всем содержимым. Чувства захлестывали ее – вот-вот выплеснутся через край. Коннелл быстро выпил воду. Она больше никогда не будет сердиться, что он слишком торопливо ест. Сейчас она сердилась на Эда – за то, что его не оказалось рядом, когда Коннеллу грозила опасность. Какое счастье, что семейство Орландо всегда бывает дома по вечерам! И как стыдно, что она, профессиональная медсестра, не смогла спасти собственного ребенка.

Вернувшись в столовую, она не придумала ничего лучше, чем ляпнуть:

– Ну что, будешь теперь есть помедленнее?

И разрыдалась.

Коннелл от изумления даже плакать перестал.

– Был бы на твоем месте Гэри, я бы к нему и близко не подошел, пусть себе задыхается, – сказал Донни. – Гэри, как это называют по-научному: эвтаназия?

Коннелл чуть слышно хихикнул, продолжая кашлять.

– Смотри больше нас так не пугай, – сказал Анджело. – Хватит с меня одного сердечного приступа.

– Получше тебе? – спросила Бренда, погладив Коннелла по плечу.

Он кивнул.

– Ты уж правда ешь не торопясь. Никто у тебя еду не отнимает.

– Ну ладно, я свое дело сделал, – сказал Донни. – Пойду найду телефонную будку и переоденусь.

– Лучше бы свои грязные подштанники с пола в ванной подобрал, – отозвалась Бренда. – Бельевая корзина все-таки не из криптонита сделана.

Смех немного разрядил обстановку, хотя Эйлин видела – Донни все еще не совсем пришел в себя. Глаза круглые, и голова дергается. Вообще, вся семья Орландо явно выбита из колеи. Коннелл постоянно сидел у них по вечерам, но Эйлин не думала, что они его уже считают за своего.

– «Колесо Фортуны» начинается, – сказал Гэри.

Орландо ушли, а Эйлин села за стол рядом с Коннеллом.

– Ты как, нормально?

Он кивнул.

– Испугался?

Он опять кивнул.

– Я не мог дышать.

– Понимаю…

– Говорить не мог.

Малыш не понимал, как терзает ее.

– Ужасно, – сказала Эйлин. – Я просто оцепенела.

– Донни меня спас.

– Не знаю, что на меня нашло. Раньше ведь сама не раз так делала. Наверное, с чужими проще.

– Хорошо, что они пришли, – сказал Коннелл.

– Я бы тоже в конце концов опомнилась. Включились бы профессиональные навыки. Наверное, само сознание, что есть кого позвать на помощь, расслабляет.

– Он мне жизнь спас, – проговорил мальчик задумчиво.

– Не преувеличивай! Ничего бы с тобой не случилось. Еще было время в запасе.

Коннелл пораженно уставился на нее. Эйлин поставила перед ним мисочку с мороженым:

– Вот, поешь. Этим сложно подавиться. Или ты все-таки ухитришься?

Обычно по вечерам она усаживала его за уроки, но сейчас и слова об этом не сказала. Да хоть бы он и совсем перестал делать домашние задания! Может, Эд все время так чувствует?

Эйлин разрешила ему сесть с мороженым на диван – еще одно исключение из правил – и прикатила телевизор. Черно-белый, из их с Эдом спальни – другого в доме не было. Столик на колесиках, на котором стоял телевизор, выкатывали в гостиную только во время плей-офф и Мировой серии. Пока Коннелл смотрел развлекательную передачу, Эйлин отмыла сковородку, а закончив, прилегла на второй диван и стала смотреть телевизор вместе с сыном. Обычно трансляция матчей начиналась около восьми, но когда Коннелл переключился на канал Эн-би-си, там шла очередная серия комедийного сериала «Шоу Косби». Ну конечно, сообразила Эйлин, если бы ее отменили, телеканал потерял бы деньги за рекламу. Эйлин со своего места было плохо видно экран. Ванесса, девочка из сериала, пошла в школу накрашенная, несмотря на запрет матери. Мальчик Тео пытался заставить всю семью отрабатывать пожарную тревогу. Точно как в сериале «Проделки Бивера», только все персонажи чернокожие. Как быстро меняется мир… Трудно совместить свои детские воспоминания с той Америкой, где придется жить ее сыну. Словно в истории человечества образовался разрыв, а поколение Эйлин – промежуточное, вроде мостика над пропастью. Для Коннелла ее прошлое – такая же дремучая древность, как для нее в свое время – рассказы о первых поселенцах.

Серия закончилась, и наконец-то начали показывать матч. Эйлин сказала, что пойдет приляжет. Коннелл жалобно посмотрел на нее:

– Ты что, игру смотреть не будешь?

Ясно: он боится оставаться один. Еще не отошел после случившегося.

– Немножко посмотрю, – сдалась Эйлин.

Она и сама не совсем опомнилась. Перед глазами так и стояла картинка: Донни давит Коннеллу на живот и изо рта у мальчика выскакивает крохотный помидор. Хотелось обнять Коннелла, прижать его к себе изо всех сил, но Эйлин не знала, как подойти. Смотреть очередную игру не было никакого желания. Как будто мало их пришлось высидеть во время отборочных. Эйлин принесла себе книгу, «Одинокий голубь». Рассеянно листала страницы, без конца перечитывала один и тот же абзац. «Метс» явно проигрывали – к концу пятого иннинга счет был четыре – ноль, не в их пользу.

Конечно, Эйлин понимала, она не самая нежная мать в мире. У нее много работы. Просто: у нее работа. Другие мамы сидят дома, пекут печенье, постоянно разговаривают со своими детьми и все знают об их детских проблемах. Эйлин никогда не приходило в голову подружиться с Коннеллом. Она старалась вовлекать его в серьезные разговоры за ужином, когда вся семья собиралась вместе. Ей нравилось выслушивать мнения сына обо всем на свете, и к тому же такая практика пригодится ему в будущем, ведь образованные люди судят о собеседнике по тому, насколько у него развита речь. Эйлин много работает, чтобы обеспечить сыну все жизненные блага, и это значит не меньше, чем эмоциональная поддержка. Жизнь – это не только задушевные разговоры и разные там объятия. Но вот сейчас Эйлин не представляет, как пробиться сквозь защитные барьеры сына, и это ее тревожит – не столько эмоциональная, сколько интеллектуальная задачка.

Эйлин закрыла книгу, отметив страницу закладкой.

– Пойду-ка я к себе все-таки.

– Может, здесь почитаешь?

Не может без нее обойтись. Напрямик не попросит остаться, но, в сущности, почти признался. Эйлин раскрыла книгу и начала главу заново.

Эд вернулся около десяти. Хлопнула входная дверь, потом было слышно, как Эд вешает пальто в прихожей и ставит портфель на письменный стол в кабинете.

– Все еще четыре – ноль? – спросил Эд, входя в гостиную.

Коннелл кивнул:

– Гудену здорово досталось.

– По радио говорили, что он сбавил скорость.

– Эль Сид после замены подавал просто здорово. А вот отбивают не очень, все время мажут.

– У нас тут происшествие, – перебила Эйлин. – Коннелл подавился.

– Что? – Эд обернулся к ней и снова к сыну. – Что такое, приятель?

– Я ел, старался не подавиться и вдруг чувствую – дышать не могу.

Эд снова посмотрел на жену:

– Он всерьез задыхался?

– Еда попала в дыхательное горло.

– Какая еда?

– Помидор черри.

– Ты его вынула?

– Донни вынул.

– Вы ужинали у Орландо?

Коннелл сказал:

– Донни спустился к нам.

– Ужинать?

У Эйлин похолодела кровь. Как можно обсуждать все эти подробности при мальчике? Он ведь по лицу видит, что она все еще сама не своя.

– Я тебе потом все расскажу.

– Иди ко мне.

Эд сел на диван и обнял Коннелла. Тот уткнулся в отцовский твидовый пиджак. Эд всегда с легкостью находит общий язык с сыном, а Эйлин достается роль надсмотрщика. Наверное, поэтому Коннелл от нее отгородился. Он еще сильнее прижался к отцу, так что пояс домашних тренировочных штанов врезался в пухленький животик. Мальчик зарылся лицом во фланелевую рубашку Эда и начал всхлипывать. Эд целовал его в макушку и гладил по спине. Так прошло несколько минут. Эд вопросительно посмотрел на Эйлин, но она только рукой замахала. Наконец Коннелл поднял голову.

Эд сказал очень ласково, но твердо:

– Может быть, теперь ты сделаешь то, о чем тебя мама уже несколько раз просила? И я тоже очень прошу: постарайся есть помедленнее, хорошо?

Коннелл кивнул.

– Вот и отлично.

И без всякого перехода они стали дальше смотреть игру.

Эйлин, отложив «Одинокого голубя», наблюдала за ними. Посмотреть было на что: Коннелл закинул ногу на колени отцу, а тому это, кажется, не доставляло никакого неудобства. Эйлин часто нежничала с Коннеллом, лет до трех, потом появилась неловкость. Эйлин не беспокоилась по этому поводу, зная, что Эд всегда может установить контакт с мальчиком, а сейчас вдруг появилось ощущение, что она упускает что-то важное. Злости она не испытывала, скорее обиду и какое-то неясное очарование.

В начале восьмого иннинга «Метсам» наконец-то засчитали перебежку, а в девятом, после того как Рэй Найт и Кевин Митчелл один за другим выбыли из игры – за время плей-офф Эйлин успела выучить имена игроков, – Муки Уилсон провел дубль, и вслед за тем Рафаэль Сантана занял первую базу. Эд сказал, что команде часто удаются дубли. Следующим вышел отбивать Ленни Дикстра. Теперь можно было сравнять счет, но через несколько подач Дикстра промахнулся по мячу и тоже выбыл из игры. На этом матч закончился. Счет матчей в Мировой серии стал три – два не в пользу «Метс». Еще один проигрыш – и сезон для них закончится, а поначалу шло так хорошо. Весь Нью-Йорк припал к экранам телевизоров, и даже люди вроде Эйлин, совершенно не интересующиеся спортом, были в курсе необыкновенного успеха команды.

– Брюс Харст сегодня на высоте, – сказал Эд. – Впечатляет.

– Наши его вообще достать не могли, – отозвался Коннелл.

Эд встал и выключил звук, оставив только изображение. Они молча смотрели, как ликуют игроки бостонских «Ред Сокс». После титров началась программа новостей. Тогда Эд совсем отключил телевизор и выдернул штепсель из розетки, собираясь укатить телевизор в спальню.

– В следующий раз «Ред Сокс» выставят питчером Клеменса, – мрачно изрек Коннелл.

– Да, но играть будут в Нью-Йорке.

– Нашим надо взять два матча.

– Возьмут.

– Это же Роджер Клеменс…

– Что сказал Таг Макгроу? – задал Эд вопрос в сократовском духе.

– «Нужно верить», – ответил Коннелл.

– Ну и вот.

Было уже больше половины одиннадцатого – Коннеллу давно пора спать. Сказав «Спокойной ночи», он ушел к себе в комнату. Эд толкал перед собой столик с телевизором, словно кинооператор. Эйлин забралась в постель. Эд пришел через несколько минут, устроив Коннелла на ночь. Тогда Эйлин рассказала, как малыш задыхался, а она растерялась и ничего не могла сделать. Эд кивнул и сказал: все хорошо, все уже кончилось. Эйлин сразу стало легче. Эд умел ее успокоить. Он поцеловал ее, а потом она повернулась на другой бок и стала думать о случившемся – а то под шумную трансляцию связно думать не получалось. Что за столбняк на нее напал? Коннелл стоял перед ней и даже не хрипел, только молча хватался руками за горло, и у нее откуда-то из глубины поднялось чувство куда более сильное и непостижимое, чем любовь. Он словно физически вновь стал частью ее, и она умирала вместе с ним. Без него ничто в мире уже не будет прежним. Жизнь Эйлин потеряет цель и смысл. Этот малыш, который так часто выводит ее из себя, держит в своих руках ее судьбу. Эйлин вдруг почувствовала себя страшно уязвимой. Надо ему внушить, чтобы вел себя осторожнее.

В половине второго ночи Эйлин проснулась оттого, что Коннелл толкал ее в бок, спрашивая, можно ли ему залезть к ним в постель. Эйлин не стала возражать – слишком спать хотелось. Она подвинулась, и Коннелл заполз между ними. Эйлин уже и не помнила, когда такое бывало. Эйлин очень рано отучила Коннелла забираться в родительскую постель – не то возьмет в привычку приходить каждую ночь. Эйлин не хотела рисковать своим браком. И даже не в сексе дело – выспаться бы нормально. В конце концов Коннелл перестал проситься к ним.

Эйлин в полусне вспомнила, что случилось днем, и сразу поняла, почему малыш пришел. Он тихонько растормошил Эда. Эйлин слышала, как шепчутся отец с сыном.

– Я мог умереть, – сказал Коннелл.

– Сейчас уже все в норме, – ответил Эд.

– Я испугался. И сейчас боюсь.

Эд повернулся к нему лицом:

– Все хорошо. С тобой ничего плохого не случится. У тебя впереди долгая, долгая жизнь.

– Я не хотел умирать, – сказал Коннелл.

– Так запомни это чувство. И живи на всю катушку.

– Думаешь, они правда выиграют?

– «Метсы»? Конечно.

– Оба матча?

– Оба. Вот увидишь.

– Точно?

– Не сомневайся, – ответил Эд. – Они выкарабкаются. А теперь иди спать.

Эйлин слушала и вспоминала свое детство, когда вторую спальню еще занимал мистер Кьоу. Не бывало у них таких разговоров, когда погасят свет. Ложась спать, родители поворачивались к ней спиной. Она еще тогда задумывалась: что изменилось бы, если бы мама и папа спали в одной кровати? А сейчас гадала – хватило бы у нее храбрости забраться между ними, чтобы с обеих сторон ощущать родительское тепло? Может, если бы они и вправду спали в одной кровати, Эйлин выросла бы иной, отважной. Может, обстоятельства жизни ставят границы нашему воображению. Маленькая Эйлин утешалась тем, что ее кровать стоит между родительскими. Наверное, люди привыкают довольствоваться тем, что есть. Ей хватало сознания, что, всего лишь протянув руку, можно коснуться маминой или папиной спины. А вот ее сыну этого мало. Сегодня, не сумев его спасти, Эйлин радовалась, что Коннелл может получить больше, потому что у них с мужем общая кровать. Неужели после сегодняшнего он станет меньше доверять ей, Эйлин? Все иллюзии постепенно развеиваются, это и есть жизнь. Быть может, она всего лишь ускорила процесс и не так уж это страшно. Рано или поздно сын должен научиться сам заботиться о себе.

Вдруг Коннелл откатился от Эда и уткнулся лбом ей в спину. Через минуту он уже крепко спал. Эйлин не решалась пошевелиться, чтобы его не разбудить, но и заснуть не могла. Почему-то было невероятно приятно чувствовать малыша у себя под боком. Хотя придется все-таки его подвинуть, иначе она не выспится и утром будет совсем без сил.

Эйлин лежала и думала: «Я чуть его не потеряла. В жизни больше не подам на стол эти чертовы мелкие помидорки. Надеюсь, Эд не ошибся насчет „Метсов“, иначе малыш разочаруется уже не в команде, а в отце. С другой стороны, должен же он понять, что не все в жизни складывается так, как нам хочется».

Мысли путались. Эйлин никак не могла решить, что лучше: если команда выиграет, как мечтает Коннелл, или проиграет и от этого получится воспитательный эффект? В конце концов усталость после долгого рабочего дня и домашних волнений взяла верх – Эйлин задремала, несмотря на неудобную позу.

«Пусть выиграют, – думала она, засыпая. – Малыш будет рад».

Эйлин проснулась очень рано утром. Должно быть, во сне она повернулась лицом к сыну. Эд по другую сторону от мальчика дрых как убитый. Коннелл дышал почти беззвучно. В процеженном сквозь занавески свете темнели длинные, как у отца, ресницы, а пухленькие щечки казались необыкновенно милыми. Малыш словно почувствовал ее взгляд – открыл глаза и заморгал чуточку озадаченно, как часто делал совсем крохой, еще не проснувшись до конца. Сонно улыбнулся и вновь погрузился в дрему. Эйлин не знала, что делать со всеми этими новыми чувствами к сыну и даже к мужу. Она встала и пошла в душ. Пусть ее мужчины, проснувшись, увидят друг друга.

## Часть III. Вдыхая полной грудью. 1991

15

Коннелл уже лег спать, а Эд удивил Эйлин – вместо того, чтобы проверять лабораторные работы или читать научные статьи, улегся с газетой на диван слушать Вагнера. Эйлин в музыке не слишком разбиралась, но Вагнера всегда узнаешь по мощным крещендо и басовым партиям. Эд часто слушал Вагнера, когда на него находило раздумчивое настроение.

Эйлин устроилась на другом диване с книжкой. За окнами в морозных узорах стыла февральская ночь. Включив электрокамин, Эйлин постояла минутку, слушая, как позвякивают стеклянные угольки. Ей нравилось, что ее мужчина, при своем солидном образовании, внушающем уважение даже их вполне приземленным друзьям, непременно прочитывает спортивный раздел в газете. Вдруг он встал и вышел в кабинет. Уже собрался ложиться, решила она, но Эд принес авторучку и взялся за кроссворд. Эйлин было приятно, что он всегда спрашивает ее совета, если не может сразу найти подходящее слово. Значит, уверен в собственных силах, если способен легко признать свое невежество в какой-то узкой области.

– Я сделал все, что мог, – сказал Эд, откладывая сложенную газету. – Нужно быть реалистом. Наверное, пора немного отпустить вожжи.

Эйлин подняла глаза от книги, но встретиться с ним взглядом не получилось – Эд смотрел в потолок.

– Ты о чем? – спросила Эйлин.

– Скоро мне пятьдесят. Хочу сбавить темп. Я заслужил отдых.

– Чушь какая! – возмутилась Эйлин.

– Пора, как нормальные люди, забывать о работе, приходя домой. Может, буду по вечерам смотреть телевизор.

– Не поверю, пока не увижу.

– А вот прямо сейчас и начну.

У Эйлин сильней забилось сердце. Приятно, если он станет больше времени проводить в их общей постели. Слава богу, он уже отказался от вечерних семинаров, и все равно слишком много работает. Иногда засиживается у себя в кабинете до глубокой ночи – выходит оттуда, когда Эйлин уже давно спит.

– Все равно долго не продержишься. Заскучаешь.

– Не заскучаю.

– Ну, лишь бы ты был доволен…

Эд уже отвернулся к проигрывателю – сменить пластинку. Подключил наушники, так что Эйлин даже не услышала, что играют. Потом лег на диван и закрыл глаза.

Эйлин ждала, что он почувствует ее взгляд и посмотрит на нее. Эд любил иногда прилечь и о чем-то думать в полудреме, но всегда время от времени открывал глаза и поводил бровью, глядя на жену. А сейчас лежит так тихо… Может, заснул? Нет, постукивает ногой в такт музыке. Пластинка доиграла, а он лежит неподвижно, скрестив руки на груди. Эйлин выключила настольную лампу и направилась в спальню. По дороге окликнула Эда – он не ответил. Вообще никак не отреагировал, только поправил очки. Эйлин подошла и остановилась над ним. Решил ее переупрямить? Ей почему-то стало тревожно. Она наклонилась поцеловать его в щеку, но не успела прикоснуться, как он открыл глаза и уставился на нее полным ужаса взглядом, словно все это время размышлял о чем-то совершенно чудовищном.

– Я ложусь спать, – сказала Эйлин.

– Сейчас приду.

Без него Эйлин всегда плохо спала – то задремывала, то снова просыпалась. Промучившись какое-то время, она вышла в гостиную. На столике возле дивана горела лампа. Эд так и лежал в наушниках. Крутилась очередная пластинка – Эд набрал целую стопку и установил стереосистему на автоматический режим. Эйлин выключила проигрыватель и позвала Эда по имени. Он махнул рукой:

– Еще минутку полежу.

– Четыре утра.

Эйлин выключила и лампу тоже, впуская в комнату предрассветные сумерки.

– Ты же сам всегда говоришь, как важно нормально спать. Иначе не отдыхаешь как следует. Разве тебе свет не мешает? Ложись по-человечески, нам через несколько часов на работу.

– Я, наверное, отменю сегодня занятия. Неважно себя чувствую.

– Что?

За двадцать лет он ни разу не отменял занятий. Они с Эйлин даже ссорились из-за этого. «Можно разочек пропустить, – говорила Эйлин, когда он ради работы отказывался идти в гости. – Не уволят тебя из-за такой ерунды. И вообще, не могут они тебя уволить!»

– По-моему, я заслужил выходной, – сказал Эд.

– Все равно ложись в кровать. Поздно очень.

Она не отстала, пока Эд не поднялся и не побрел вместе с ней в спальню.

Утром Эйлин проснулась и увидела, что он сидит на краю кровати.

– Позвони, пожалуйста, в колледж. Скажи, что я не смогу сегодня прийти.

Эйлин позвонила, потом приняла душ и оделась, а по дороге на кухню увидела, что Эд снова лежит на диване, будто с места не сходил со вчерашнего вечера. Только на столике рядом с ним появилась чашка чая.

– Я смотрю, ты всерьез взялся отдыхать?

– Просто собираюсь с силами. Завтра все будет в порядке.

Он позволил поцеловать себя на прощание. Эйлин ушла на работу, а вернувшись, с удивлением нашла его на том же месте. Честно говоря, она не верила, что Эд в самом деле просидит целый день дома. Это было совсем не в его характере. Он втайне гордился тем, что никогда не пропускает работу.

В столовой валялись на кресле портфель и школьный пиджак Коннелла. Эд, не открывая глаз, отстукивал ногой ритм. Эйлин наклонилась над ним и похлопала по плечу. Эд ткнул пальцем в наушники, показывая, что ничего не слышит. Эйлин жестами предложила ему снять наушники.

– Я слушаю музыку, – сказал он.

– Я вижу.

– Как день прошел?

– Нормально. А ты так и лежишь?

– Вставал поесть.

– Такой, значит, у нас новый стиль жизни?

– Хочу попробовать. По-моему, очень бодрит.

– Рада слышать.

– Я давно собирался заняться собой, – сказал Эд. – Это – всего только первый шаг. В последнее время мозги как в тумане. Я решил вернуться к основам бытия.

– А работа?

– Завтра отпросись за меня опять, пожалуйста.

Большое зеркало в соседней комнате отражало Эйлин в старом пальто – пора бы уже другое купить. Когда-то она думала, что тридцать лет – это старость, и вот ей через год исполнится пятьдесят. В тридцать она была такой молодой, что даже не верится.

– И как ты себе все это представляешь?

– Пока еще не продумал до конца.

– Ужинать с нами будешь сегодня?

– Конечно.

Эд махнул ей – хватит, мол, – и снова нацепил наушники.

Занимаясь готовкой, Эйлин раздумывала, что за напасть такая с ним приключилась. Кризис среднего возраста, не иначе. Может, боится старости? Дело не в другой женщине, в этом Эйлин была уверена. Они с ним – двое заговорщиков, объединенных общим стремлением к нормальной жизни. Если любовь не удержит от измены, остановит другое: потребность сохранить семью и спокойную жизнь. Эду можно доверять, и не только потому, что он не пьет, не играет на скачках и всегда помнит про их годовщину. Просто она слишком хорошо его знает. Другие женщины ищут в мужчине загадку, а Эйлин любила Эда за то, что никакой таинственности в нем нет. Он умный, глубокий, но не слишком сложный. Недостаточно страстный для сумасшедшего романа и в то же время настолько страстный, что не удовлетворится мимолетной интрижкой. Слишком занят работой, чтобы любить двух женщин сразу, и чересчур брезглив для адюльтера.

Несколько дней спустя Эд вернулся к работе, хотя по вечерам все тем же ритуальным жестом надевал наушники. Однажды вечером он ушел к себе в кабинет. Эйлин с облегчением перевела дух, решив, что Эд опять проверяет студенческие работы, но когда зашла к нему с тарелкой печенья, он что-то писал в блокноте и быстро прикрыл страницу рукой, чтобы Эйлин не могла прочесть. Когда она позже снова заглянула в кабинет, блокнота нигде не было видно.


За ужином Эйлин теперь чувствовала себя странно. Она никак не могла встретиться с Эдом глазами – он отводил взгляд, не рассказывал о работе, вообще ни о чем не говорил, только расспрашивал Коннелла, как прошел день в школе.

– Тогда они его подняли, – рассказывал Коннелл, – и помогли ухватиться за кольцо, а когда он повис, они ему мяч не передали, а сдернули с него трусы! Он так и висел, пока не прибежал мистер Котсуолд и не снял его.

– Ха-ха!

Эд хохотал слишком уж заливисто. Эйлин ожидала, что он возмутится поступком мальчишек. Может, слушал вполуха? Пылкий смех в сочетании с рассеянным взглядом встревожил Эйлин – уж не зря ли она так уверенно исключила возможность романа? В последнее время на него нет-нет да нападала какая-то задумчивость, впору сказать – мечтательность.

– Ну что ж…

Эд отодвинул стул, мимоходом погладил Коннелла по голове и, вернувшись на диван, отгородился от всех наушниками. Коннелл смотрел смущенно, словно только что протянул руку для рукопожатия, а ее оттолкнули. Эйлин понимала, что лучше с ним сейчас не заговаривать, чтобы не расстроить еще больше.

Эйлин пошла спать, чувствуя себя какой-то нескладехой. Ущипнула себя за бок – и откуда эти жировые наслоения? Сама не заметила, как расплылась. Правда, врачи на работе до сих пор на нее оглядывались, встретив в коридоре, но, если Эд перестал на нее смотреть, внимание других мужчин ничего не значит – им все равно, на кого пялиться. А может, она и раньше не такой уж красавицей была?

Эд пришел в спальню только после полуночи. Остановился возле кровати, как-то странно уставившись на Эйлин. Она оцепенела.

– Хочешь мне что-нибудь сказать?

– Да нет, – ответил он.

– Кстати, что за музыку ты слушаешь?

– Вагнера. Цикл «Кольцо нибелунгов». Столько пластинок, еще не распечатанных. Печальное зрелище. Вот, решил все переслушать.

У Эйлин словно громадный камень с души упал, даже самой удивительно. Такое не придумаешь. Наверное, так делают люди на распутье, когда дорога в прошлое и в будущее кажется одинаково непролазной: стараются отвлечься, затевая что-нибудь длительное.


Эйлин уже много лет выбирала продукты к столу по расцветке, а сейчас ей вдруг это стало казаться невыносимым мещанством. Хмуро оглядывая оранжевую морковку, ярко-зеленую фасоль, белое картофельное пюре и темную горку мяса с луком, она возила вилкой по тарелке – а сына за такое всегда ругала.

Раньше ей нравилось сидеть на кухне, смотреть, как трепещут на ветру занавески и как в окне напротив семья Палумбо собирается обедать, а теперь ее раздражало, что соседний дом так близко. Страшно надоело упираться взглядом в облезлую кирпичную стенку, да и убогий интерьер в комнате видеть не хотелось. До сих пор она терпела убожество здешней обстановки, радуясь, что у нее есть собственное жилье, а сейчас окружающее наводило тоску.

Эйлин преследовали мысли о Бронксвилле. В восемьдесят третьем она перешла из больницы Святого Лаврентия в Епископальную больницу Святого Иоанна в Фар-Рокэвее – там ей предложили место главной медсестры. И все бы хорошо, вот только ей не хватало ежедневных поездок в Бронксвилл. Пару лет спустя она вернулась в больницу при колледже Альберта Эйнштейна в Бронксе, на должность старшей медсестры, и тогда же начала задумываться: не пора ли наконец переехать в Бронксвилл? Оттуда и на работу ездить им обоим ближе. Она теперь неплохо зарабатывает, Эду тоже стали прилично платить, и к тому же они удачно вложили деньги. По совету коллеги Эда по Нью-Йоркскому университету, геолога, они купили на восемь тысяч долларов акций нефтяного месторождения, и стоимость этих акций быстро поднялась до сорока четырех тысяч. Правда, в восемьдесят пятом нефтяная компания обанкротилась. В том же году они потеряли двадцать тысяч из-за мошенничества с грошовыми акциями компании «Ферст Джерси секьюритиз». В восемьдесят седьмом начальник Эйлин ушел на правительственную должность, а новый руководитель, набирая себе команду, уволил многих прежних сотрудников. Эйлин без работы не осталась – устроилась в больницу Норт-Сентрал-Бронкс, но с понижением зарплаты.

Эйлин просто не могла больше видеть чудовищно безвкусную люстру и двух унылых стариков в доме напротив. Она вскочила и задернула занавески. Эд воспринял это как знак, что ужин окончен, и немедленно улегся на диван.


Когда Эйлин с Эдом только-только переехали в этот район, здесь жили ирландцы, итальянцы, греки и евреи. Все были знакомы со всеми. Постепенно прежние жители разъехались. Их место заняли колумбийцы, боливийцы, никарагуанцы, филиппинцы, корейцы, китайцы, индусы, пакистанцы. Коннелл играл с новыми друзьями, а Эйлин с их родителями так и не познакомилась. Когда ее приятельница Ирэн из соседнего квартала переехала в Гарден-Сити, в освободившемся доме поселилось иранское семейство – то есть сами они называли себя персами, но Эйлин мысленно звала их не иначе как иранцами. Их сын, Фаршид, учился в одном классе с Коннеллом и повадился приходить к нему в гости.

Пригороды напирали. Район и раньше был наполовину пригородным, поскольку с центром его связывало не только метро, но и автомобильные дороги. Возле каждого дома была своя подъездная дорожка, а вдоль Северного бульвара через равные промежутки располагались заправочные станции и автосалоны. Совсем недалеко – аэропорт Ла-Гуардия, автострады Роберта Мозеса, крупная автостоянка возле стадиона «Шей» и – ледниковой громадой – остатки Всемирной ярмарки.

Место любимых магазинов Эйлин заняли лавчонки, где бойко шла торговля дешевыми украшениями, футболками, комиксами и контрафактными фейерверками, салоны экзотических причесок с наглухо занавешенными окнами, школы карате, пункты обналичивания чеков, лавчонки, где корейцы продавали дешевые подделки популярных японских игрушек, таксопарки, сомнительные бары, забегаловки фастфуда, рестораны, больше похожие на притоны курильщиков опиума, и продуктовые магазинчики, где Эйлин в жизни бы не рискнула ничего купить. В здании бывшего кинотеатра на углу устроили танцзал для латиноамериканских танцев. До глубокой ночи там сверкали неоновые огни и грохотала ритмичная музыка, словно подгоняя остатки старожилов убираться подобру-поздорову. У входа скапливались автомобили, ни пройти ни проехать, и вечно вспыхивали драки, которые приходилось разнимать с полицией. Мрачноватый ирландский бар еще держался, но не могла же Эйлин этим гордиться после того, как долгие годы старательно его избегала.

В окрестных домах обитали призраки былого богатства. Воображение рисовало старых холостяков, чахнущих над стремительно исчезающим имуществом, – с каждым из них угаснет какой-нибудь старинный род. Одно-два заведения, такие как кафе-мороженое «У Джана» и кондитерская Барричини, сохранились неизменными, но заходить в них было грустно – только лишнее напоминание, как мало осталось от прежних времен.

Эйлин понимала, что перемены – неотъемлемая часть жизни великого города, но когда тебя выживают с насиженного места, смотреть на вещи объективно может разве что святой. Эйлин великомученицей становиться не собиралась, тем более если ради этого надо подавить в себе гнев на пришлых. Уж конечно, не святость заставила ее справиться со своими чувствами пару лет назад, когда они всей семьей отправились в отпуск на Багамы, а в это время их дом обокрали. Просто нужно было дальше как-то жить в том же районе, где в любой бакалейной лавке продавец или покупатель вполне мог оказаться одним из грабителей. Вернувшись из круиза, Эйлин обнаружила, что кто-то порылся в ее шкатулке с драгоценностями и вывернул все ящики комода. К счастью, она в свое время не пожалела денег и наперекор Эду арендовала сейф в банке «Мэньюфекчерерс Хановер траст компани». Там Эйлин хранила швейцарские часы Эда, материнское обручальное кольцо и все ценные бумаги. Хоть одно утешение – ворюгам не много досталось. В кои-то веки она порадовалась, что у Эда нет привычки дарить ей дорогие браслеты и ожерелья на день рожденья и годовщину свадьбы. Правда, мерзавцы утащили стереопроигрыватель, но им давно уже надо было купить новый. Будет повод сделать Эду подарок. Эйлин сердилась и на Орландо – они ведь были дома, как могли не услышать? Или услышали и ничего не сделали? Но что больше всего ее мучило, из-за чего она по ночам лежала без сна, мечтая о мести, – подлые воры забрали из чулана кларнет мистера Кьоу. Ну зачем им кларнет? Разве за него много дадут? Не для себя же взяли, эти тупые свиньи понятия не имеют, как играть на таком хрупком инструменте. Небось в своей замызганной воровской квартире, разбирая добычу, долго таращились на разобранные части кларнета, а потом выбросили их в мусорный бак.

И ведь не обвинишь во всем новую волну иммигрантов. Соседи справа и слева живут здесь дольше Эйлин, однако и для них настали тяжелые времена. Раньше оба дома выглядели солидно, хоть и скучновато, а сейчас во дворе Палумбо возле бочки с водой стоит на кирпичах изъеденная ржавчиной машина, а у Джина Коуни вечный ремонт – строительные леса уродуют фасад, клумба у крыльца завалена обломками досок и заросла сорняками. Джин целыми днями с деловым видом расхаживает по двору, затянув на талии пояс с инструментами. Среди новых жильцов о нем гуляют самые дикие слухи. Рассказывают, будто он раньше поставлял оружие Ирландской республиканской армии, а теперь скрывается. Шептались, что его дочь носит короткие юбки, чулки в сеточку и неведомо где шляется по ночам. Эйлин знала правду: Джин слетел с катушек после того, как его жену сбил пьяный водитель, а его дочь – никакая не проститутка, всего-навсего жертва латиноамериканской моды, распространенной в среде, где она выросла, – хотя девиц в таком наряде и впрямь легко принять за потаскушек.

Когда они с Эдом сюда переехали, в садиках перед домами пышно цвели цветы, кое-где жители не без успеха разбивали огороды, а сейчас все заросло – только выглядывают из-за оград здоровенные сорняки. Эйлин старалась устроить у себя оазис на фоне общего запустения, хоть ей и не досталось по наследству отцовского таланта ладить со всякой растительностью. Раньше Анджело ей помогал, и она многому от него научилась, но вот уже несколько лет, как третий сердечный приступ свел его в могилу. С тех пор Эйлин постоянно приходилось покупать новые растения взамен безвременно увядших.

Эйлин тратила прорву денег на мебель. Раз в два года отдавала в чистку ковры и заново перекрашивала стены. Купила чудесную хрустальную люстру на распродаже на Бауэри. Дом у них был, конечно, не роскошный, но все-таки не без блеска. Только некуда деваться от топота Орландо на втором этаже. Неприятно слушать, как они расхаживают прямо над головой. Не утешало даже сознание, что весь дом принадлежит ей.


Эйлин готовила чай. Эд сидел за столом, к ней спиной. Когда-то, впервые обняв его в танце, Эйлин восхитилась, какой он крепкий, основательный. Сейчас ей хотелось колотить по этой несдвигаемой спине кулаками. Сгорбившись, он потирал себе виски. Эйлин коснулась его плеча, а он вздрогнул и отшатнулся. «За кого он меня принял?»


Эйлин хотелось устроить ему скандал, пока он не воткнул в уши наушники. Или дождаться, когда он устроится на диване, тогда уже выдернуть затычки и заорать, перекрывая музыку. Выкричать все, что накипело. Но ничего этого она не сделала. Весь вечер просидела с книгой в кресле, а потом легла спать.


Может, она слишком сурова к мужу? В конце концов, за столько лет преподавания он заслужил отдых. Коннелл пока никак не комментировал новые привычки отца. Впрочем, достигнув подросткового возраста, мальчик вообще почти перестал разговаривать, только молча с насупленным видом слонялся по дому. Может, все ее тревоги – надуманные?

Но нет, Коннелл тоже заметил.

– Слушай, что ты все с этими пластинками? – спросил он отца однажды вечером, выдувая пузырь из жвачки.

Обычно Эйлин раздражала эта его манера, а сейчас она вдруг поняла – так сын придает себе храбрости, чтобы заговорить.

Эд промолчал, только покосился на Коннелла.

– А наушники зачем? – спросил тот, подступая ближе.

Эйлин опасалась, что Эд раскричится, – он вообще в последнее время вел себя странно. Однако Эд без всякой злости снял наушники.

– Я слушаю оперу.

– Ты ее все время слушаешь.

– Обидно было бы так до самой смерти и не услышать великую музыку. Верди… Россини… Пуччини…

– Какой смерти? У тебя вся жизнь впереди!

– Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, – отозвался Эд.

– Слушать и без этих можно. – Коннелл показал на наушники.

– Не хочу никого беспокоить.

– Как будто так ты никого не беспокоишь!


В другой раз, когда Эйлин забирала Коннелла с тренировки по бегу, он спросил ее в машине: может, отец несчастлив?

– Не думаю, – ответила Эйлин. – С чего ему быть несчастным?

– Он всегда говорит: «В жизни порой нужно принимать решения. Подумай, рассмотри со всех сторон, взвесь все последствия, а когда уже решил – того и держись».

Эйлин никогда не слышала от Эда подобных рассуждений. Вот, значит, о чем они с Коннеллом разговаривают без нее? Она невольно насторожила уши.

– Вот как с девчонками. Он говорит: «Если решил жениться – все, обратного хода нет. Может, не все идет гладко, но трудности преодолимы. Главное, что ты принял решение».

У Эйлин что-то сжалось в животе.

– Я вот чего не понимаю – если это такая тяжелая работа и надо без конца себе повторять: я, мол, решил и не отступлю, – зачем тогда люди вообще женятся?

– Потому что влюбляются, – ответила Эйлин, словно оправдываясь. – Мы с твоим отцом полюбили друг друга. И сейчас любим.

– Я знаю, – ответил сын.

А Эйлин вдруг подумала: откуда ему знать? Ей всегда было неловко проявлять чувства, а при ребенке – просто немыслимо. Когда Коннелл был совсем маленьким, Эд иногда целовал ее и прижимал к себе, а она выворачивалась. Первой к нему никогда не тянулась, но Эд с самого начала знал, что, если они поженятся, он должен будет всегда делать первый шаг. Эйлин не из тех, молоденьких, в мини-юбках. Зато она ему уступает, при своей-то безмерной независимости. С ним в постели она совсем другая, но об этом сын знать не может.

– Папа счастлив, – сказала она. – Просто он не становится моложе. Доживешь до его лет – поймешь.

Не лучшее объяснение, но, как видно, этого хватило. Коннелл до самого дома больше не задавал вопросов.

16

Папа теперь целыми днями валялся на диване. Правда, сегодня с утра пришел в комнату Коннелла и позвал его съездить на бейсбольную тренировочную площадку. Они отправились на свое обычное место – позади мини-маркета, недалеко от шоссе Гранд-Сентрал-парквей.

Коннелл, выбрав не очень обшарпанную биту, стал искать подходящий по размеру шлем. Папа тем временем разменял деньги и вернулся с целой горстью монет для тренировочных автоматов. Коннелл подошел к автомату с надписью «Высокая скорость», надел провонявший чужим по́том шлем и натянул на правую руку бейсбольную перчатку. Заняв позицию в боксе, отведенном для левшей, он просунул монетку в щель автомата. Замигали лампочки, из машины вылетел мяч и с разгону врезался в обитую резиной стенку. За ним последовал другой. Сможет ли Коннелл отбить хоть один? Скорость мячей на глаз была не меньше восьмидесяти миль в час – хотя и не девяносто, как утверждала надпись на машине.

В следующий раз Коннелл даже замахнулся, но слишком поздно. Мяч пролетел мимо и с жутким звуком шмякнулся о стену. Следующий мяч бита едва зацепила, второй удалось чуточку отклонить с первоначальной траектории, а следующий – отправить обратно. Конечно, в реальной игре это был бы верный аут, но все-таки здорово! Рядом восторженно завопил папа. На следующем ударе Коннелл перестарался – замахнулся слишком широко. Мяч ударил в рукоятку биты, так что отдачей прошило обе руки. Коннелл запрыгал на месте от боли и в следующий раз вовсе промахнулся.

– Спокойно, сын! – сказал папа. – Эти мячи тебе по силам. Важно поймать ритм.

Следующий удар пришелся вскользь. На этом серия мячей закончилась. Коннелл, зажав биту между ног, поправил перчатку. Очередь за ним никто не занимал, так что можно было не торопиться. В соседних боксах мячи бодро отскакивали от бит. Отец прижался снаружи к сетке, держась за нее руками.

– Готов?

– Угу.

– Давай запускай.

Коннелл сунул в щель новую монетку и занял позицию. Первый мяч просвистел мимо.

– Смотри на мяч, – сказал папа. – Веди его взглядом до самой перчатки кетчера. Вот сейчас, давай. Не замахивайся пока.

Коннелл проводил мяч глазами.

– Рассчитывай время. Следующий придет точно в ту же точку. Главное – уловить момент.

Коннелл махнул битой и промазал. Ему уже надоело.

– Короче замах! Сейчас главное – попасть по мячу.

Коннелл ударил сдержанней и отбил – в настоящей игре попал бы в аутфилд. Попробовал еще раз – опять получилось. И в третий. Мяч отскакивал от биты со звуком лопнувшей дыни. Запахло паленой резиной.

Когда закончились монетки, Коннелл протянул биту отцу:

– Хочешь?

– Нет, – сказал папа. – Давай ты.

– Я уже наигрался.

– Мне, наверное, ни одной подачи не отбить.

– Да ладно! Ты себя недооцениваешь.

– Мое время прошло, – сказал папа.

– Ну хоть попробуй, пап! Всего-то одна монетка.

– Ладно. Только ты не смейся, когда я там буду торчать как пугало огородное.

Папа вошел в огороженный сеткой загончик и взял у Коннелла шлем. Взял и биту, без перчатки. На нем была клетчатая рубашка и тесные джинсы. У Коннелла мелькнула мысль, что он и впрямь немножко похож на пугало. Из-под шлема торчали очки, будто у сварщика. Коннелл занял место у сетки снаружи, где раньше стоял папа. А папа, опустив в щель монетку, встал на ту же позицию, что и Коннелл, – для левшей.

Первый мяч влепился в стенку. Второй – тоже. Папа так и стоял, держа биту на плече. Еще один мяч хряпнулся о стену.

– Ты отбивать-то будешь?

– Надо поймать нужный момент.

Глухо стукнул очередной мяч. Следующий пролетел чуть выше, прямо на Коннелла. Папа даже не пошевелился.

– Всего три осталось! – крикнул Коннелл.

– Не время еще. Я наблюдаю за мячом, – сказал папа.

– Два осталось.

– Ну и хорошо.

– Папа! Не стой как столб!

Машина выбросила последний мяч. Папа ударил коротко и резко. Мяч устремился в обратную сторону с силой пушечного ядра, а бита вернулась к папе на плечо отточенным движением, как по учебнику.

– Ух ты!

– Неплохо, – согласился папа. – Я, пожалуй, закончу, пока веду в счете.

Коннелл забрал у него снаряжение. Папа казался усталым, словно полчаса битой махал. Коннелл скормил автомату еще монетку и встал на место отца. Должно быть, отцовский удар придал ему уверенности: на этот раз он отбил все мячи, кроме одного, затем расстался еще с одной монетой и перешел в атаку, сокрушая мяч на подлете.

– Молодец! – сказал папа.

Коннелл отбивал, пока совсем не выдохся, а потом они поехали в любимую закусочную, где всегда подкреплялись после тренировки. Папа взял Коннеллу чизбургер, а себе – сэндвич с тунцом и шоколадный коктейль на двоих. Коннелл мигом прикончил свою половину, и папа отдал ему свою.

– Да ладно, пап.

– Ничего, пей, – сказал папа.

Он и не ел почти, больше смотрел на Коннелла.

– Что? – спросил Коннелл.

– Я раньше любил смотреть, как ты ешь. Да и сейчас люблю.

– А что такого-то?

– Когда ты был совсем маленький, годика два, ты запихивал еду себе в рот и еще ладошкой уминал. Вот так! – Папа продемонстрировал, прижав ко рту ладонь. – И говорил: «Еще тефтельку!» А мордашка вся в соусе… «Еще тефтельку!» Выражение такое решительное, словно в мире ничего важнее нет. Быстро-быстро жевал и всегда просил добавки. Говорил: «Уже всё!» Мне страшно нравилось наблюдать, как ты ешь. Наверное, это родительский инстинкт. Ест – значит, будет жить. Ну и просто приятно смотреть, с каким удовольствием ты наворачивал. Гренку с сыром тебе нарезали малюсенькими квадратиками. Ты их заглатывал один за другим, и ничего больше в ту минуту для тебя не существовало.

Коннелл занервничал под взглядом отца. К своему сэндвичу тот до сих пор не притронулся.

– Ты так и будешь на меня глядеть?

– Нет-нет, я ем.

Папа откусил кусочек сэндвича. Коннелл попросил еще воды и кетчупа.

– Жаль, я не умею тебе объяснить… – сказал вдруг папа.

– Что?

– Как это – когда у тебя есть сын.

– Картошку фри будешь?

– Нет, бери себе. Всю бери, не стесняйся. – Папа придвинул к нему тарелку. – Наешься как следует.

17

На пятидесятилетие Эда они договорились уютно поужинать вдвоем, но Эйлин решила вместо этого устроить сюрприз – пышный праздник с толпой гостей. Уж по крайней мере, Эду придется тогда встать с дивана! Хотя на самом деле Эйлин хотела большего: встряхнуть мужа, пробудить в нем прежний азарт к жизни. Слишком много времени он стал проводить в одиночестве – пускай хоть против воли пообщается с людьми.

Составляя список приглашенных, Эйлин впервые заметила, что среди них в основном ее знакомые. Друзья Эда как-то отпали. И с мужьями подруг та же история – задачу поддерживать общение с внешним миром они перекладывают на жен. Так нельзя! Она не допустит, чтобы Эд совсем замкнулся в домашнем кругу. Она отыщет его старинных приятелей, с кем он дружил до того, как познакомился с ней, и пригласит дальних родственников, которых он раньше в глаза не видел. Надо ему напомнить, что в жизни еще много красок.


Эйлин высадила на клумбу новые цветы, хотя, ясное дело, на мартовском холоде растения замерзнут сразу после праздника.

Она разравнивала землю вокруг розового куста, когда мимо на бешеной скорости промчалась машина. Из динамиков неслась оглушительная сальса. Будь Эйлин мужчиной, плюнула бы вслед – такую ненависть вызывал у нее отморозок за рулем. Наверняка работает на какой-нибудь наркокартель. Хоть бы не сбил ее гостей по дороге от станции! И не дай бог, к ним сунутся с предложениями проститутки, работающие на Рузвельт-авеню. Как-то одна такая полезла к Эду, когда они с Эйлин спускались по лестнице, держась за руки.

Остается надеяться, что приглашенное больничное начальство не будет о ней судить по неудачному району. Они должны ее воспринимать как человека своего уровня, от этого зависит карьера! Как им объяснить, что раньше в Джексон-Хайтс все было совсем по-другому?

Эйлин не считала себя расисткой и гордилась, что не раз помогала темнокожим медсестрам, если с ними несправедливо обходилось руководство. И с охранниками в больнице болтала запросто, а они по большей части черные. Она с удовольствием рассказывала, как ее отец взял к себе напарником мистера Вашингтона, когда другие шоферы отказывались с ним ездить. С неменьшим удовольствием она рассказывала сагу о том, как старожилы-ирландцы обходили стороной китайский продуктовый магазинчик на углу и, когда тот был уже на грани разорения, отец Эйлин зашел туда посмотреть на владельца. Убедившись, что мистер Лю – человек работящий и честный, отец Эйлин целый день простоял на углу возле лавки, где продавали подгнившие овощи, останавливал прохожих и говорил им: «Лучше потратить деньги у того китаёзы». К нему прислушивались. А сейчас по всему Вудсайду, куда ни глянь, китайские магазинчики. Сделал бы кто-нибудь из нового поколения то же самое для ирландского иммигранта в поисках честного заработка? А те чернокожие медсестры, которых она поддерживала, хоть пальцем шевельнут, чтобы помочь белой женщине? На глазах у Эйлин Бронкс катился под откос, но она не дрогнула. Охранники изумлялись, как это она решается каждый день ездить по такому району одна. И после вечерней смены всегда провожали до машины.

Нет, она не расистка. И тем не менее ей не нравится то, что происходит вокруг. Район превратился в зону военных действий.


Настал день праздника. Никогда еще ее дом не казался таким тесным. За час до прихода Эда в коридоре было не протолкаться. Эйлин попросила кузена Пата унести столик из прихожей в подвал. Постепенно гости стали стекаться в кухню. Эйлин ощущала их присутствие как своего рода броню. Она хлопотала у плиты. В духовке дозревала запеченная ветчина с брокколи, и еще несколько кастрюлек требовали внимания. По крайней мере, за угощение стыдно не будет. Вскоре прибыл поставщик с новыми запасами еды, и Эйлин позволила себе чуть-чуть расслабиться.

Позвонил из телефона-автомата Коннелл и сказал, что они приедут минут через десять. Эйлин вдруг стало страшно. Она сообщила новость в гостиной, и гул разговоров постепенно стих. Тишина казалась оглушительней прежнего шума. Почти можно было услышать, как в ее мутной глубине отдаются удары сердца. Эйлин протолкалась через плотные ряды гостей, чтобы Эд сразу ее увидел, как войдет.

Когда Эд перешагнул порог, Эйлин зажмурилась – почему-то не могла смотреть ему в лицо. Вокруг радостно завопили. Эйлин открыла глаза. Эд, улыбаясь, переходил из одних объятий в другие, встречая каждого нового гостя шумными возгласами, похожими на боевой клич индейцев, – не то восторженными, не то попросту безумными. На красном от волнения лице выступили капли пота. Эйлин тоже подошла его обнять, и Эд встретил ее точно таким же воплем, словно они год не виделись. Каждого следующего гостя он приветствовал с тем же преувеличенным изумлением и никак не мог угомониться.

Эйлин боялась отойти от него хоть на шаг, боялась и оставаться рядом. Его обнимали со всех сторон. Эйлин рискнула сбегать в кухню и налила ему выпить, а когда вернулась, Эд снова и снова показывал друзьям, как он удивился сюрпризу. Хоть бы никто, кроме нее, не заметил, насколько неубедительно он изображает веселье… Она крикнула Коннеллу, чтобы включил музыку. Эда повели к столу. Эйлин ловила в зеркале отражения гостей, стараясь угадать, что они обо всем этом думают, но взгляд невольно возвращался к лицу мужа. При виде своего брата Фила, прилетевшего из Торонто, он издал приветственный крик, похожий на предсмертный звериный вой. Эйлин схватила поднос с закусками и начала обходить гостей. Запахи еды прекрасно сочетались между собой. Вокруг ни пылинки, где ни тронь, и всё на своих местах. Если и случился кое-где непорядок, так только по вине гостей – кто-то опрокинул чашу с пуншем и разбил пару хрустальных кружек. Ну ничего, гостям простительно.

Эйлин, с бокалом вина, отправилась в гостиную, вести светскую беседу. Из общего приятного гула то и дело выделялись отдельные голоса. А Эйлин преследовало воспоминание о преувеличенно бурном восторге мужа. Не выдержав, она отправилась его искать.

На крыльце собрались курильщики, там же были кузен Пат и малышня. Эда никто не видел. Уборная оказалась занята, но потом оттуда вышла тетя Марджи. Эйлин спустилась в подвал, обшарила все закоулки – Эда нигде не было.

Поднявшись к черному ходу, Эйлин не стала входить в квартиру, а окликнула Эда по имени, запрокинув голову. Сверху никто не отозвался, но Эйлин, следуя своей интуиции, все равно поднялась на один пролет. Эд сидел на ступеньке между вторым и третьим этажами. Сидел и молча смотрел, как Эйлин приближается к нему. Под его взглядом ей стало жутко: Эд словно все это время ждал, когда она за ним придет. Снизу доносились приглушенные голоса и музыка – то тише, то громче, подобно дыханию. Веселье в самом разгаре – значит, никто ничего не заметил пока.

– Фрэнк хочет сфотографироваться с тобой, – сказала Эйлин. – Фиона только что приехала – ты ее еще не видел?

Эл молчал, не отводя взгляда.

– Пат явился только ради тебя. Он больше не ходит по гостям. Слышал бы ты, как мы с ним говорили по телефону! «Праздник в честь Эда? Ну конечно, всегда с радостью».

– Не подпускай его к бару, – сказал Эд.

– Он вообще в дом не зашел, – усмехнулась Эйлин. – Сидит на крыльце.

У нее вдруг защипало глаза, хотя грустить вроде было не с чего.

– Там весело, – сказала она. – А с тобой было бы еще лучше.

Эд похлопал рукой по ступеньке возле себя. Неожиданно ласковый жест растрогал Эйлин, а поскольку она в то же время злилась, это совсем сбило ее с толку. Она чуть не ушла вниз одна, но все-таки сдалась и села рядом, подобрав юбку.

– Старею я, – сказал Эд. – Здоровья уже никакого.

– Это просто из-за дня рождения у тебя такие мысли, – возразила Эйлин. – Все стареют.

– Я не ожидал, что столько народу соберется. Думал, посидим своей семьей, будет тихий вечер.

Эйлин невесело улыбнулась:

– У нас в последнее время все вечера тихие.

– Половину этих людей я в глаза не видел.

– Ты почти всех знаешь! Кроме разве что трех-четырех.

– Значит, я их забыл.

– Ничего подобного! Пойдем со мной. Я буду заговаривать с каждым, и ты понемногу всех вспомнишь.

Эд отвел глаза.

– Ты же любишь гостей! Всегда ворчишь и жалуешься, что я слишком часто их приглашаю, а потом сам больше всех доволен. Они пришли ради тебя. Начнут спрашивать, куда ты делся, – что я им скажу?

– Скажи, что вот только секунду назад видела меня в соседней комнате.

– Да что с тобой?

– Устал я. Так устал, никакими словами не передать. Ты представляешь, сколько сил уходит на то, чтобы каждый день стоять у доски и удерживать внимание студентов? Ни на минуту нельзя расслабиться. Ты не вправе сказать: «У меня сегодня плохой день». Чувствуешь себя жонглером, который подбрасывает в воздух шарики, и, если хоть один упадет на землю, случится что-то ужасное. Мне бы прилечь…

– Нельзя. Столько народу в доме! Придется как-то выкручиваться. Прости меня!

– Не надо извиняться, ты не виновата.

– Виновата. Все из-за меня. Дурацкая была затея. Дура я, дура!

– Дождаться бы конца учебного года… Я так мечтаю о каникулах! В этом году никаких летних школ. Буду бездельничать целые дни напролет.

В другое время Эйлин зашипела бы на него, требуя немедленно оторвать задницу от ступеньки и идти к гостям, однако сейчас почему-то удержалась. Хотела сказать, что спустится к ним сама, а он пусть еще посидит минут пять, но тут Эд встал, хлопнув себя по коленкам:

– Ладно, пошли!

По дороге Эйлин забежала в подвал и прихватила бутылку вина.

– Вот, держи, на случай, если кто-нибудь заметит, что ты выходил.

Фрэнк Магуайр, с фотоаппаратом на шее, обрадовался Эду, точно овчарка, собирающая в кучу отару овец. Фрэнк выстроил всех в ряд, затем все долго ждали, пока он наводил фокус. Пауза длилась и ширилась. Эйлин старалась запомнить это мгновение – не зримые подробности, их она всегда сможет увидеть на снимке, а общее настроение: как давние приятели по-дружески обхватили друг друга за плечи, немножко досадуя, что их заставляют позировать, и как потом смеялись, чуть смущенные собственной минутной искренностью. Когда фотографируется группа мужчин, всегда заканчивается вот так – все разбредаются по углам, словно невидимая сила отталкивает их друг от друга, хватаются кто за бокал, кто за тарелку с закусками, кто за сигарету. Эд остался беспомощно стоять посреди комнаты. Эйлин решила не отходить от него весь вечер, держать под руку и незаметно направлять. Он, словно чуткая парусная яхта, слушался малейшего поворота руля: когда надо, лавировал, когда надо – поворачивал на другой галс. Чувствуя, что рядом с ней ему полегчало, Эйлин снова начала наслаждаться праздником. Захотелось даже отойти на минутку, послушать разговоры, но Эйлин усилием воли остановила себя. Она всегда считала, что ей очень повезло: во время выходов в свет муж способен развлекаться самостоятельно, без ее участия. Можно время от времени переглядываться издалека, подмигнуть или помахать рукой. Когда Эйлин видела, как загораются глаза у женщин, оказавшихся рядом с ее мужем, по телу пробегал электрический разряд желания. Некоторые вещи издали виднее, чем вблизи.

# Примечания

1

Woodside (англ.) – опушка леса.