# Кладбище домашних животных

Стивен Кинг

Луис Крид и не предполагал, чем обернется для него и его семьи переезд в новый дом. До сих пор он и слыхом не слыхивал о Вендиго – зловещем духе индейских легенд. И уж тем более не догадывался, что рядом с этим домом находится кладбище домашних животных. Однако очень скоро ему пришлось пожалеть о своем неведении…

> Посвящается Кирби Макколи

> Вот несколько людей, которые написали книги о том, что они делали и зачем:

> Джон Дин. Генри Киссинджер. Адольф Гитлер. Кэрил Чессмен. Джеб Магрудер. Наполеон. Талейран. Дизраэли. Роберт Циммерман, известный также как Боб Дилан. Локк. Чарлтон. Гестон. Эррол Флинн. Аятолла Хомейни. Ганди. Чарльз Олсон. Чарльз Колсон. Викторианский джентльмен. Доктор Чис.

> Большинство людей также верят, что Бог написал Книгу или Книги, в которых говорилось о том, что и зачем он делал, и, поскольку эти люди верят в то, что человек создан по образу и подобию Божию, они считают, что Бог также подобен человеку или, на худой конец, Человеку.

> А вот несколько людей, которые не писали книг о том, что они делали… и что они видели:

> Человек, который закапывал Гитлера. Человек, проводивший вскрытие Джона Уилкса Бута. Человек, который бальзамировал Элвиса Пресли. Человек, бальзамировавший – и весьма плохо, как считают специалисты, – папу Иоанна XXIII. Гробовщики-дилетанты, очищавшие Джонстаун от заваливших улицы трупов. Человек, который кремировал Уильяма Голдена. Человек, заливший тело Александра Македонского золотом, чтобы оно не испортилось. Люди, мумифицировавшие фараонов.


> Смерть – загадка, похороны – таинство.

## Часть первая. Кладбище домашних животных

> Иисус сказал им: «Лазарь, друг наш, уснул; но я иду разбудить его».

> Ученики его сказали: «Господи! Если уснул, то проснется». Иисус говорил о смерти его, а они думали, что он говорил о сне обыкновенном.

> Тогда Иисус сказал им прямо: «Лазарь умер; но пойдем к нему».

> (Евангелие от Иоанна)

### 1

Луис Крид, потерявший отца в возрасте трех лет и никогда не видевший деда, никак не думал найти отца в зрелые годы, но такое случилось… хотя он называл этого человека своим другом, как и должно быть, наверное, если находишь отца так поздно. Он встретил его вечером, когда он с женой и двумя детьми въехал в большой белый дом в Ладлоу. С ними приехал и Уинстон Черчилль, сокращенно Черч – кот его дочери Эйлин.

Отборочная комиссия в университете работала медленно, нелегко было и отыскать дом на приемлемом расстоянии от места работы, и к тому моменту, как они достигли места, где, по всем признакам, этот дом должен был находиться, все признаки совпали… как знамения небес в ночь перед убийством Цезаря, подумал мрачно Луис, они все устали и измучились. У Гэджа резался зуб, и он почти беспрерывно хныкал. Он не желал засыпать, сколько бы Рэчел его ни укачивала. Наконец она заткнула ему рот грудью, хотя время кормления еще не настало. Но Гэдж знал свой график не хуже нее, а может быть, и лучше, и тут же укусил ее своим свежепрорезавшимся зубом. Рэчел, так и не свыкшаяся еще с неизбежностью этого переезда в Мэн из Чикаго, где она прожила всю жизнь, расплакалась. Эйлин тут же присоединилась к ней. Позади в машине начал возиться Черч, беспокойный все три дня, в течение которых длился переезд. Его мяуканье из кошачьей корзины было неприятно, но возня, когда его пустили свободно гулять по машине, оказалась еще хуже.

Луис и сам едва не плакал. Внезапно его посетила дикая, но не лишенная привлекательности мысль. Он мог отвезти семью в Бангор перекусить в ожидании фургона с вещами, и, пока эти трое заложников его переменчивой фортуны обедали, он мог нажать на газ и, не оглядываясь, рвануть на юг, в Орландо, штат Флорида, и устроиться там под другим именем на работу в Диснейуорлд, в качестве врача. Но еще до того, как он бы выехал на шоссе, доброе старое шоссе номер 95, он бы остановился у обочины и вышвырнул проклятого кота.

Но тут они заехали за последний поворот, и за ним неожиданно вырос их дом. Они выбрали его по фотографии из семи вариантов, которые предложил им Мэнский университет. Это был большой старинный дом в колониальном стиле (но заново отстроенный, с отоплением, стоимость которого, хоть и высокая, оговаривалась в условиях контракта), три больших комнаты внизу, четыре наверху, длинная прихожая, где при желании также можно было жить, – и вокруг всего этого раздолье зелени, ослепительно яркой даже в эту августовскую жару.

За домом расстилалось обширное поле, где могли играть дети, а за полем – лес, уходящий куда-то далеко, за горизонт. Участок граничил с государственными землями, и агент рассказал, что остатки индейского племени микмаков предъявили иск на почти восемь тысяч акров земли в Ладлоу и других городах к востоку, и что их тяжба с федеральными властями и с правительством штата грозила перейти в следующее столетие.

Рэчел внезапно перестала плакать. Она подалась вперед.

– Это и есть…

– Да, вот это, – сказал Луис. Он почувствовал тревогу – нет, скорее испуг. Да что там – он почувствовал ужас. Он ухлопает на выплату двенадцать лет жизни; к тому времени Эйлин стукнет семнадцать.

Он вздохнул:

– Ну, что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что это чудесно, – сказала Рэчел, и с его души будто свалился камень. Он видел, что она не выглядела огорченной, нет: как только они свернули на асфальтовую подъездную дорожку, ее взгляд устремился на пустые окна; Рэчел представляла за ними занавески, гардины и еще Бог знает что.

– Папа? – подала голос Элли с заднего сиденья. Она тоже перестала плакать. Даже Гэдж не хныкал. Луис наслаждался тишиной.

– Что, моя хорошая?

В ее карих глазах под темными ресницами тоже отражались дом, лужайка, крыша еще одного дома слева и обширное поле, уходящее к дальнему лесу.

– Это наш дом?

– Он им будет, милая, – ответил он.

– Ура-а! – завопила она, заставив его вздрогнуть. Тут Луис, которого Элли часто выводила из себя, решил, что вряд ли он когда-нибудь увидит Диснейуорлд в Орландо.

Он поставил машину возле пристройки и заглушил мотор.

В тишине, кажущейся оглушительной после Чикаго и суматохи на дорогах и переездах, где-то запела птица.

– Дома, – сказала тихо Рэчел, все еще глядя за окно.

– Дома, – подтвердил Гэдж, сидевший у нее на коленях. Луис и Рэчел поглядели друг на друга. В зеркальце обзора глаза Эйлин расширились.

– Ну вот…

– А ты…

– Это же… – сказали они все разом и одновременно рассмеялись. Гэдж не обратил на них внимания; он сосал палец. Он впервые произнес «мама» почти месяц назад и уже делал попытки сказать «па» или еще что-нибудь в адрес Луиса.

Но это было правильное слово, как его ни произноси. Они были дома.

Луис взял Гэджа с колен жены и обнял его.

Вот так они приехали в Ладлоу.

### 2

В памяти Луиса Крида этот момент навсегда запечатлелся в каком-то ореоле волшебства – в основном потому, что остаток дня оказался просто безумным. В следующие три часа от очарования вечера не осталось и следа.

Луис держал ключи от дома (он был очень аккуратным и методичным человеком) в небольшом кошелечке, на котором написал: «Дом в Ладлоу – ключи получены 29 июня». Он положил его в бардачок машины. Он был абсолютно в этом уверен. Но там его не было.

Пока он искал ключи, чувствуя растущее раздражение, Рэчел взяла на руки Гэджа и вслед за Эйлин направилась в поле к одиноко стоящему дереву. Он в третий раз заглядывал под сиденье, когда дочь завопила, а потом начала плакать.

– Луис! – крикнула Рэчел. – Она порезалась!

Эйлин упала и разбила коленку о камень. Царапина была небольшой, но она вопила так, будто ей оторвало ногу. Он поглядел на дом напротив, где в жилой комнате горел свет.

– Хватит, Элли, – сказал он. – Перестань. Люди вокруг подумают, что здесь кого-то убивают.

– Но мне боооольно!

Луис, преодолев вспыльчивость, молча вернулся к поискам. Ключей не было, но пакет первой помощи оказался на месте. Он взял его и вылез. Когда Элли увидела, что он несет, она закричала еще громче:

– Нет! Не хочу, оно жжется! Папа, я боюсь! Оно…

– Эйлин, это всего-навсего ртутная примочка, она не жжется…

– Будь взрослой, – вмешалась Рэчел, – это же просто…

– Нет-нет-нет-нет!..

– Прекрати, или у тебя заболит и задница! – не выдержал Луис.

– Она устала, Лу, – сказала тихо Рэчел.

– Да, я знаю. Подержи ей ногу.

Рэчел опустила Гэджа на траву и держала ногу Элли, пока Луис мазал ее лекарством, невзирая на истерические вопли.

– Кто-то вышел на крыльцо вон в том доме через улицу, – сказала Рэчел. Она поспешно схватила Гэджа, который уже намеревался уползти.

– Чудесно, – пробормотал Луис.

– Лу, она просто…

– Да, устала, я знаю. – Он закрыл лекарство и мрачно поглядел на дочь. – И это ведь правда не больно. Элли, замолчи.

– Нет, больно! Нет, больно! Нет, бооо…

Рука его потянулась, чтобы ее шлепнуть, и он с большим трудом сдержался.

– Ты нашел ключи? – спросила Рэчел.

– Нет еще, – сказал Луис, пряча пакет первой помощи.

– Я сейчас…

Тут заревел Гэдж. Он уже не хныкал, а ревел во весь голос, извиваясь в руках у Рэчел.

– Что еще с ним? – крикнула Рэчел, почти отшвыривая ребенка Луису. Он заметил, что это обычное следствие, когда вы замужем за доктором, – вы всегда швыряете ребенка мужу, когда с ним что-нибудь не в порядке. – Луис! Что с ним…

Гэдж с диким ревом хватал себя за шею. Луис пригляделся и увидел растущую на шее опухоль. Кроме того, на джемпере мальчика ползало что-то темное и жужжащее.

Эйлин, которая было уже успокоилась, завопила опять:

– Пчела! Пчела! Пчела-а-а!

Она отпрыгнула назад, споткнулась о тот самый камень, о который уже поцарапалась, плюхнулась на землю и заплакала от боли, изумления и страха.

«Я схожу с ума», – с удивлением подумал Луис.

– Сделай же что-нибудь! Что ты сидишь?!

– Надо вынуть жало, – раздался голос сзади них.

– Вынуть жало и приложить туда соду. Опухоль быстро сойдет. – Голос, однако, говорил с таким акцентом, что Луис сначала мало что разобрал.

Он повернулся и увидел старика лет семидесяти, довольно бодрого для своих лет, стоящего на траве. Одет он был в жилетку поверх синей рубашки, из-за ворота которой торчала его морщинистая, укутанная платком шея. Лицо его было загорелым, и он курил сигарету без фильтра. Пока Луис смотрел на него, старик затушил сигарету пальцами и сунул ее в карман. Он стоял и как-то виновато улыбался – Луису сразу понравилась эта улыбка – и явно был не из тех людей, кто сторонится незнакомцев.

– Только не говорите, док, что это не мое дело, – сказал он. Так Луис встретил Джуда Крэндалла, который стал ему как бы вторым отцом.

### 3

Он следил за их прибытием с другой стороны улицы и пришел посмотреть, не может ли он чем-нибудь помочь, когда у них, как он выразился, «возникнут сложности».

Пока Луис держал ребенка на руках, Крэндалл подошел ближе, осмотрел опухоль и протянул к ней руку. Рэчел открыла рот, пытаясь возразить – его рука казалась ужасно неуклюжей и почти такой же большой, как голова Гэджа, – но не успела она и слова сказать, как пальцы старика сделали одно молниеносное движение, словно показывая фокус, и жало оказалось у него на ладони.

– Большое, – заметил он, – не рекорд, но на приз потянет.

Луис рассмеялся.

Крэндалл улыбнулся ему в ответ и сказал:

– А ты, плакса, чего ревешь?

– Мама, что он говорит? – спросила Эйлин, и тогда Рэчел тоже рассмеялась. Конечно, это просто невежливо, но, по-видимому, старик не обиделся. Он достал из кармана пачку «Честерфилда», сунул в рот сигарету, благодушно кивнул в ответ на их смех – даже Гэдж улыбался, несмотря на боль в укушенном месте, – и потом неожиданно зажег спичку о ноготь большого пальца. «У старика свои шутки, – подумал Луис, – хоть и немудреные, но порой довольно удачные».

Он остановил смех и достал руку из-под зада Гэджа – довольно, к слову сказать, увесистого.

– Рад познакомиться, мистер…

– Джуд Крэндалл, – сказал старик, пожимая ему руку. – А вы ведь доктор?

– Да. Луис Крид. Это моя жена Рэчел, моя дочь Элли, а этот мальчик, которого укусила пчела, – Гэдж.

– Рад вас всех видеть.

– Я смеялся не над… то есть мы смеялись… в общем, мы просто… немного устали.

Такое преуменьшенное заявление снова заставило его усмехнуться. На самом деле он чувствовал себя полностью обессиленным.

Крэндалл кивнул.

– Еще бы, – сказал он со своим невероятным акцентом. Он взглянул на Рэчел. – Почему бы вам не завести этого малыша и вашу дочь на минутку ко мне, миссис Крид? Мы разведем соды и сделаем ему примочку. Моя жена была бы рада познакомиться с вами. Она редко выходит. Артрит совсем ее замучил в последние годы.

Рэчел посмотрела на Луиса, он кивнул:

– Вы очень любезны, мистер Крэндалл.

– О, я откликаюсь только на Джуда, – сказал старик. Тут внезапно послышался гудок, зарокотал мотор, и из-за поворота показался большой голубой фургон.

– О Боже, а я так и не нашел ключи, – сказал Луис.

– Ничего, – сказал Крэндалл. – У меня есть связка. Мистер и миссис Кливленд – они тут жили до вас – дали мне ключи, о, давно, четырнадцать или пятнадцать лет назад. Они долго здесь жили. Джоан Кливленд была лучшей подругой моей жены. Она умерла два года назад, и Билл переехал в квартиру для стариков в Оррингтоне. Теперь эти ключи будут вашими.

– Вы очень добры, мистер Крэндалл, – сказала на этот раз Рэчел.

– Ерунда, – сказал он. – Вы лучше посмотрите, чтобы ваши малыши не очень-то разбегались. – Особенно экзотически для их среднезападного слуха звучало это его «млыш-шы». – Смотрите, чтобы они не выбегали на дорогу, миссис Крид. Здесь слишком много тяжелых грузовиков.

Теперь они услышали, как открылись дверцы машины, и вылезшие из нее люди направились к ним.

Элли, которая уже отошла в сторону, вдруг спросила:

– Папа, что это там?

Луис, уже собравшийся встречать приехавших, оглянулся. У кромки поля, где кончалась лужайка и начиналась высокая летняя трава, тянулась тропа фута в четыре шириной. Она поднималась на холм, вилась между низких кустов и березок и исчезала из виду.

– Похоже на какую-ту тропинку, – сказал Луис.

– Ага, – сказал Крэндалл, улыбаясь, – я как-нибудь расскажу вам. Так вы идете?

– Да-да, – сказала Элли и добавила с явной безнадежностью: – А сода жжется?

### 4

Крэндалл вынес ключи, но в это время Луис нашел наконец свой комплект. В бардачке был зазор, и маленький кошелек провалился туда. Он выудил ключи оттуда, но Крэндалл все равно отдал ему вторую связку. Они висели на старом потускневшем брелоке. Луис поблагодарил, сунул ключи в карман и стал наблюдать, как грузчики вносят в дом мебель, ящики с одеждой и прочим добром, накопившимся у них за двенадцать лет семейной жизни. Вырванные из привычного окружения, вещи казались меньше. «Словно в коробках узлы с тряпьем», – подумал он, внезапно почувствовав печаль и угнетенность, то, что называют иногда страхом новизны.

– Вырвали и пересадили в другое место, – сказал неожиданно возникший рядом Крэндалл, и Луис слегка подскочил.

– Вы будто читаете мои мысли, – сказал он.

– Да нет, конечно. – Крэндалл зажег сигарету, спичка ярко вспыхнула в ранних сумерках. – Тот дом через дорогу выстроил мой отец. Привел в него жену, и она родила здесь ребенка, то есть меня, еще в тысяча девятисотом году.

– Так, выходит, вам…

– Восемьдесят три, – сказал Крэндалл, и Луис был рад, что не услышал слов, которые он ненавидел всем сердцем: «Всего восемьдесят три».

– Вы выглядите гораздо моложе.

Крэндалл пожал плечами:

– Может быть. Я всегда жил здесь. Во время великой войны меня забрали в армию, но я так и не уехал дальше Байонны, штат Нью-Джерси. Мерзкое местечко. Оно было таким даже в тысяча девятьсот семнадцатом. Я был очень рад, когда вернулся домой. Женился на Норме, отработал свое на железной дороге и вот до сих пор живу здесь. Но я повидал немало всего и здесь, в Ладлоу. Всякое бывало.

Грузчики задержались у входа с громадным ящиком, в котором была двухспальная кровать, где они с Рэчел спали.

– Куда это, мистер Крид?

– Вверх… погодите, я покажу. – Он пошел впереди, потом повернулся и поглядел на Крэндалла.

– Идите, идите, – сказал Крэндалл, улыбаясь. – Помогите им. Покажите, куда ее поставить. Знаете, от перетаскивания вещей чертовски хочется пить. Я обычно сижу часов в девять у себя на крыльце и пью пиво. Когда тепло, засиживаюсь до темноты. Если будет настроение, заходите.

– Спасибо, может быть, и зайду, – сказал Луис, вовсе не собираясь этого делать. Следующей должна была стать просьба посмотреть артрит больной жены. Крэндалл нравился ему, нравились его виноватая улыбка, странная манера говорить, его акцент янки, который вовсе не резал слух, а был мягким, почти певучим. Хороший человек, подумал Луис, но люди часто хитрят с врачами. К несчастью, даже лучшим твоим друзьям рано или поздно требуется медицинская консультация. А со стариками этому просто не будет конца. – Но особенно меня не ждите, у нас был чертовски тяжелый день.

– Тогда приходите как-нибудь потом, без приглашения, – сказал Крэндалл, и что-то в его тоне подсказало Луису: старик понял, о чем он думает.

Он проводил взглядом Крэндалла, прежде чем присоединиться к грузчикам. Старик шел легко и прямо, будто ему было шестьдесят, а не больше восьмидесяти. Луис почувствовал что-то вроде белой зависти.

### 5

В девять часов грузчики уехали. Элли с Гэджем, выбившиеся из сил, спали в своих новых комнатах, Гэдж в кровати, Элли на матраце, положенном на пол среди пирамиды коробок с ее игрушками, целыми и поломанными, с ее детскими книжками, с ее вещами и Бог знает, с чем еще. И конечно же, с ней был Черч, тоже спящий, утробно мурлыкающий во сне.

Рэчел до этого без устали металась по дому с Гэджем на руках, по второму разу осматривала места, где Луис велел грузчикам поставить вещи, и заставляла передвигать их по-своему. Луис еще не отдал чек, который предусмотрительно положил в нагрудный карман вместе с пятью десятидолларовыми бумажками сверх таксы. Когда фургон в конце концов опустел, он вытащил и отдал грузчикам чек вместе с деньгами, кивнул в ответ на их благодарности, подписал ведомость и остался стоять на крыльце, глядя, как они уезжают. Он подумал, что сейчас они поедут в Бангор и выпьют там пива. Пиво бы и ему не помешало. Эта мысль снова напомнила ему про Джуда Крэндалла.

Он и Рэчел уселись за стол на кухне, и он увидел синие круги у нее под глазами.

– Эй, – сказал он, – иди-ка спать.

– Приказ врача? – спросила она, улыбаясь.

– Так точно.

– Ладно, – сказала она, вставая, – я совсем замучилась. И Гэдж, наверное, опять разбудит среди ночи. Ты идешь?

Он поколебался:

– Да нет еще. Этот старикан с той стороны улицы…

– Дороги. Называй это дорогой, мы же не в городе. Или, раз уж ты так подружился с Джудом Крэндаллом, можешь называть ее «дырогой».

– Ну хорошо, с той стороны «дыроги». Так вот, он приглашал меня на пиво. Думаю, что надо его навестить. Я устал, но спать что-то не хочется.

Рэчел улыбнулась:

– Тебе придется выслушивать Норму Крэндалл – что у нее болит и на каком матраце ей приходится спать.

Луис рассмеялся, думая, как это забавно, что жены с легкостью читают мысли своих мужей.

– Он был здесь, когда мы в нем нуждались, – сказал он. – Надо же его как-то отблагодарить.

– Ты мне, я тебе?

Он пожал плечами, не зная, как она воспримет его внезапно возникшую привязанность к Крэндаллу.

– Как тебе его жена?

– Очень мила, – сказала Рэчел. – Гэдж сразу уселся к ней на колени. Я удивилась, ведь у него был тяжелый день, к тому же он не очень хорошо принимает новых людей даже в привычной обстановке. И у нее была кукла, которую она дала Элли поиграть.

– А у нее действительно плохо со здоровьем?

– Очень плохо.

– Она что, в инвалидном кресле?

– Нет… Но она ходит очень медленно, и пальцы у нее… – Рэчел согнула свои тонкие пальцы, чтобы показать. Луис кивнул. – Ну ладно, не задерживайся. Я боюсь спать без тебя в незнакомых местах.

– Надеюсь, скоро этот дом перестанет быть незнакомым.

### 6

Луис вернулся поздно, чувствуя себя пристыженным. Никто не просил его осмотреть Норму Крэндалл; когда он перешел улицу («дырогу», поправил он себя), леди уже пошла спать. Джуд темным силуэтом вырисовывался на фоне окон незнакомого крыльца. Был слышен уютный скрип кресла-качалки. Луис постучался в дверь крыльца, которая дружелюбно отворилась. Сигарета Крэндалла мерцала в сумерках, как большой светлячок. По радио играли «Ред Сокс», и все это вселяло в душу Луиса Крида странное ощущение домашнего тепла.

– Док, – сказал Крэндалл. – Я так и думал.

– Надеюсь, вы не шутили насчет пива? – спросил Луис, заходя внутрь.

– О, насчет пива я никогда не вру, – ответил Крэндалл. – Тот, кто это делает, наживет врагов. Садитесь, док. Я только принесу еще пару холодного.

Крыльцо было длинным и узким, здесь стояли плетеные стулья и диванчик. Луис сел на стул, удивившись тому, какой он удобный. По левую его руку стояла бадья с кубиками льда и несколькими банками пива «Блэк лэйбл». Он взял одну.

– Спасибо, – сказал он и открыл банку. Первые два глотка показались ему блаженством.

– Еще раз добро пожаловать, – сказал Крэндалл. – Надеюсь, вам здесь будет хорошо, док.

– Аминь, – сказал Луис.

– Если вы хотите крекеров или еще чего, могу принести. У меня стоит крысиный, но он еще не поспел.

– Что-что?

– Крысиный сыр. «Мистер Рэт».

– Да нет, спасибо, обойдусь пивом.

– Ну что ж, тогда все в порядке.

– Ваша жена уже спит? – спросил Луис, удивляясь, почему открыта дверь.

– Ага. Иногда она сидит со мной, но редко.

– Ее очень мучают боли?

– А вы видели артрит без болей? – ответил Крэндалл вопросом на вопрос.

Луис покачал головой.

– Надеюсь, сейчас ей получше. Она ведь не любит жаловаться. Она хорошая старуха, моя Норма. – В голосе его мелькнула теплота. По дороге номер пятнадцать проехала цистерна, такая длинная, что в какой-то момент Луис не видел за ней своего дома. На боку цистерны в последних лучах света поблескивало слово «Оринко».

– Откуда эти чертовы грузовики? – спросил он.

– «Оринко» недалеко от Оррингтона, – ответил Крэндалл. – Фабрика химических удобрений. Все время ездят здесь. И цистерны с горючим, и мусоровозы, и люди, которые едут на работу в Бангор или Брюэр, а потом возвращаются домой. – Он покачал головой. – В Ладлоу есть только одна вещь, которая мне не по вкусу. Эта проклятая дорога. Никакого покою от нее. Они ездят всю ночь и весь день. Иногда даже будят Норму. Да что там, они и меня будят, а я-то сплю, как бревно.

Луис, который думал о непривычной тишине Мэна, особенно разительной после шумного Чикаго, только кивнул.

– Ничего, скоро арабы перекроют краны, и им останется выращивать цветочки, – сказал Крэндалл.

– Может, вы и правы. – Луис поднял свою банку и удивился, найдя ее пустой.

Крэндалл засмеялся:

– А вы увлеклись, док. Давайте, давайте.

Луис, поколебавшись, сказал:

– Спасибо, не больше одной. Мне уже пора.

– Конечно. Небось устали перетаскивать?

– Еще бы, – согласился Луис, и какое-то время они молчали. Молчание было уютным, как будто они знали друг друга очень давно. Это было чувство, о котором Луис читал в книгах, но сам никогда не испытывал. Он устыдился своих недавних мыслей о бесплатной медицинской консультации.

По дороге пророкотал грузовик, его фары мерцали, как упавшие с неба звезды.

– Да, чертова дорога, – повторил Крэндалл рассеянно и опять повернулся к Луису. На губах его появилась едва заметная улыбка. Он прикрыл ее сигаретой и зажег спичку о ноготь большого пальца. – Помните тропу, которую заметила ваша дочь?

Какое-то время Луис не мог вспомнить; Элли заметила великое множество вещей, прежде чем свалилась спать. Потом он припомнил. Широкая тропа, вьющаяся по полю и уходящая куда-то на холм.

– Да. Вы обещали рассказать что-то о ней.

– Обещал и расскажу, – сказал Крэндалл. – Эта тропа уходит в лес на полторы мили. Здешние дети с дороги номер пятнадцать хорошо знают эту тропу. Дети вырастают… многое изменилось с тех пор, когда я сам был мальчишкой, но они продолжают туда ходить. Должно быть, рассказывают друг другу. Каждую весну ходят туда толпой, и так все лето. Не все в городе знают о нем – многие, но не все, так что там не очень людно, – но все, кто знает, ходят туда.

– Ну, и что же там такое?

– Кладбище домашних животных, – сказал Крэндалл.

– Что-что? – переспросил изумленный Луис.

– Это не так уж странно, как кажется, – сказал старик, затягиваясь. – Это все дорога. На ней гибнет много животных. Кошки, собаки и не только. Один из этих грузовиков «Оринко» сбил ручного енота, которого завели дети Райдеров. Это было, дай Бог памяти, в семьдесят третьем, а может, и раньше. До того, как запретили держать енотов или этих вонючих скунсов.

– А почему запретили?

– Бешенство, – ответил Крэндалл. – В Мэне появилось много случаев. Здоровенный сенбернар как-то взбесился пару лет назад и убил четверых. После этого поднялся страшный шум. Собак-то можно привить, и им никакое бешенство не страшно. А этих вонючек коли хоть два раза в год – и никакого толку. Но этот енот у Райдеров был действительно то, что называют «лапочка». Он был толстый, прямо круглый, и лез к вам лизаться, как собачонка. Их отец даже заплатил ветеринару, чтобы тот его кастрировал, и это влетело ему в копеечку. Райдер, он работал на Ай-би-эм в Бангоре. Они переехали в Колорадо пять лет назад… или, может, шесть. Глупо было уезжать, они ведь уже почти старики. Жалели ли они этого енота? Я думаю, да. Мэтти Райдер так ревел, что мать перепугалась и хотела вести его к доктору. Потом все прошло, но он, наверно, так и не забыл. Когда такие славные зверушки гибнут на дороге, дети ведь никогда не забывают.

Мысли Луиса обратились к Элли, которая спала дома с мурлыкающим Черчем у ног.

– У моей дочери есть кот, – сказал он, – Уинстон Черчилль. Мы сокращенно зовем его Черч.

– Когда он ходит, у него болтается?

– Прошу прощения? – Луис не понял вопроса.

– Вы его не кастрировали?

Из-за этого еще в Чикаго у них возник спор с ветеринаром. Луис запротестовал. Он не мог сказать, почему. Даже не из мужской солидарности с котом дочери и не из-за боязни мышей – все это были второстепенные причины; нет, он не хотел вытравлять в Черче нечто такое, чем тот, вероятно, дорожил, и боялся потом встретить укоризненный взгляд зеленых кошачьих глаз. Наконец он сказал Рэчел, что, когда они переедут, вопрос решится. А теперь вот Джуд Крэндалл из Ладлоу говорит ему про дорогу и советует кастрировать кота. Немного иронии, доктор Крид, – это всегда помогает в жизни.

– Я бы его кастрировал, – сказал Крэндалл, гася окурок пальцами. – Кастрированный кот не очень-то любит бегать. А так он станет метаться туда-сюда, и в конце концов с ним будет то же, что и с енотом Райдеров, и спаниелем Тимми Десслера, и с попугаем миссис Брэдли. Попугай не мог перелететь через дорогу, понимаете? И однажды решил по ней пройтись.

– Я подумаю над вашим советом, – сказал Луис.

– Подумайте, – сказал Крэндалл и поднялся. – Как вам пиво? Я пойду закушу ломтиком старого «Мистера Рэта».

– Пиво пошло хорошо, – сказал Луис, тоже вставая. – Ну, и я пошел. Завтра тяжелый день.

– Пойдете в университет?

Луис кивнул:

– Студентов не будет еще две недели, но должен же я узнать, что мне надо делать.

– Да уж, если вы не будете знать, где какие таблетки лежат, то неприятностей не оберетесь. – Крэндалл протянул ему руку, и Луис потряс ее, снова подумав о том, какие у стариков хрупкие кости. – Заходите как-нибудь вечерком. Познакомлю с моей Нормой. Думаю, вы ей понравитесь.

– Я зайду, – пообещал Луис. – Рад был познакомиться, Джуд.

– Я тоже. Заходите. Можно и пораньше.

– Спасибо, зайду.

Луис подошел к дороге и остановился, пропуская колонну из пяти машин, следующих в направлении Бакспорта. Потом, помахав рукой, он перешел улицу («дырогу», снова поправил он себя) и вошел в свой новый дом.

Там царил сон. Элли спала крепко, не двигаясь, а Гэдж лежал в кроватке в своей обычной позе, на спине. Луис поглядел на сына, сердце его внезапно захлестнула волна почти безумной любви. Он подумал, что причина этого в том, что все знакомые чикагские места и лица исчезли, и их семья очутилась здесь, где ничего и никого еще не знали.

Он подошел к сыну и, поскольку его никто не видит, поцеловал свои пальцы и осторожно поднес их к щеке Гэджа между прутьев кроватки.

Гэдж агукнул и повернулся на бок.

– Спи спокойно, малыш, – сказал Луис.

Он не спеша разделся и улегся на свой край двухспальной кровати, что пока была только матрасом, уложенным на пол. Он почувствовал, как проходит дневное напряжение. Рэчел не шевелилась. Нераспакованные коробки причудливо громоздились вокруг.

Прежде чем уснуть, Луис приподнялся на локте и поглядел в окно. Их комната выходила на дорогу, и он мог видеть дом Крэндалла. Было слишком темно, чтобы разглядеть очертания, но он видел огонек сигареты. «Все сидит, – подумал он. – Он может сидеть еще долго. Старики ведь плохо спят. Может быть, они ожидают. Но чего?»

Луис думал об этом, когда уснул. Ему приснилось, что он разъезжает по Диснейуорлду в белом фургоне с красным крестом на боку. Гэдж был рядом, и во сне ему было уже десять лет. И Черч сидел на кресле белого фургона, глядя на Луиса ярко-зелеными глазами, и на Мэйн-стрит, у вокзала тысяча восемьсот девяностых годов, Микки Маус пожимал руки столпившимся ребятишкам, их ручонки тонули в его громадных картонных перчатках.

### 7

Следующие две недели семья была очень занята. Мало-помалу Луис начал втягиваться в новую работу (насколько мог в условиях, когда в университет съехались после долгого отсутствия десять тысяч студентов, среди них алкоголики и наркоманы, многие в депрессии от тоски по дому, немало девушек, большинство из них страдают отсутствием аппетита и неврозами). И пока Луис знакомился со своими обязанностями главы медицинской службы университета, Рэчел знакомилась с домом.

Гэдж был занят знакомством с предметами, составлявшими его новое окружение, и первое время катастрофически выбивался из своего ночного графика, но к середине второй недели в Ладлоу его сон вошел в норму. Только Элли, которой предстояло скоро отправиться в садик на новом месте, оставалась беспокойной и вспыльчивой. Периоды хорошего настроения неожиданно сменялись у нее депрессией или приступом раздражения. Рэчел считала, что это пройдет, когда Элли увидит, что садик не так уж и страшен, как ей кажется, и Луис согласился с ней. Большую часть времени Элли все же была, как и раньше, прекрасным ребенком.

Вечернее пиво у Джуда Крэндалла почти уже вошло в обычай. Когда Гэдж начал спать спокойнее, Луис приходил уже каждый второй или третий вечер со своей собственной упаковкой. Он познакомился с Нормой Крэндалл, очень милой пожилой женщиной с ревматическим артритом – застарелым, убивающим так много старых мужчин и женщин, которые иначе могли бы прожить еще долго, – но она относилась к этому спокойно. Она не сдавалась болезни, не выкидывала белый флаг. Пусть болезнь попробует одолеть ее, если сможет. Луис подумал, что она может еще прожить пять, а то и семь лет довольно спокойно.

Против своих правил и опасений он сам предложил осмотреть ее, спросил, что ей советовал лечащий врач, и нашел его рекомендации правильными. Он не чувствовал, что можно что-либо добавить к методу лечения доктора Уэйбриджа, который держал болезнь под контролем – внезапный прорыв был не невозможен, но маловероятен.

Она понравилась и Рэчел, и скоро они закрепили свою дружбу обменом рецептами, как дети меняются фантиками. Норма одарила ее яблочным пирогом в глубоком блюде, а Рэчел научила ее готовить бефстроганов. Норма подружилась и с детьми Кридов, особенно с Элли, и отметила, что девочка обладает «настоящей старинной красотой». Луис сказал Рэчел вечером в постели: «Странно, что она не назвала ее «лапочкой», как того енота». Рэчел рассмеялась так, что разбудила Гэджа за стенкой.

Пришло время отправляться в садик. Луис, который уже хорошо ориентировался в своем лазарете и в его порядках, взял выходной (лазарет был абсолютно пуст; последний больной, студент, сломавший ногу на ступеньках, выписался неделю назад). Он стоял на лужайке рядом с Рэчел, держащей на руках Гэджа, глядя, как большой желтый автобус сворачивает с дороги и останавливается возле их дома. Передняя дверь открылась, оттуда в мягкий сентябрьский воздух вылился гвалт множества ребячьих голосов.

Элли странно, страдальчески оглянулась на родителей, будто просила их как-то вмешаться, но их лица показали ей, что уже поздно, и все, что далее последует, просто неизбежно – как развитие артрита Нормы Крэндалл. Она отвернулась и вошла в автобус. Двери сомкнулись с драконьим хрипом. Автобус отъехал. Рэчел заплакала.

– Ну не надо, ради Бога, – сказал Луис, хотя сам сдерживался из последних сил. – Это же только на полдня.

– И этого достаточно, – ответила Рэчел и заплакала еще сильнее. Луис обнял ее, и Гэдж с комфортом вытянулся на руках обоих родителей. Когда Рэчел плакала, Гэдж обычно тоже не молчал. Но не в этот раз. «Мы ведь в полной его власти, – подумал Луис, – и он это знает».


Они с трепетом ждали возвращения Элли, выпив немало кофе и рассуждая о том, с каким настроением она вернется. Луис ушел в заднюю комнату, где собирался устроить свой кабинет, и сидел там, лениво вороша бумаги, но ничего серьезного не делая. Рэчел до абсурда рано начала готовить ленч.

Когда в четверть одиннадцатого зазвонил телефон, Рэчел схватила трубку и выдохнула «Алло?», прежде чем раздался второй звонок. Луис возник в двери, ведущей из кабинета на кухню, уверенный в том, что звонит учитель Элли, чтобы сообщить, что девочка им не подходит, желудок публичного образования не может ее переварить. Но это оказалась Норма Крэндалл, она сообщила, что Джуд снял остаток кукурузы, и они могут ею поделиться. Луис вышел из дома с большой сумкой и попенял Джуду, что тот не позвал его на помощь.

– А, она все равно дерьмовая, – сказал Джуд.

– Будь любезен не выражаться так, пока я не уйду, – вмешалась Норма. Она вышла на крыльцо с холодным чаем на старинном подносе.

– Прости, дорогая.

– Без вас он не очень-то извиняется, – сказала Норма Луису и присела, поморщившись от боли.

– Видел, как Элли уезжала на автобусе, – сказал Джуд, закуривая «Честерфилд».

– Все будет нормально, – сказала Норма. – Почти всегда так и бывает.

«Почти», – подумал Луис мрачно.


Но с Элли в самом деле все было нормально. Она вернулась домой днем, сияющая, в синем платьице, потешно раздувавшемся над ее исцарапанными коленками (на одной из них виднелась свежая царапина), держа в руке картинку с двумя то ли детьми, то ли просто гуляющими джентльменами, одна туфля развязалась, лента из прически исчезла. Она кричала:

– Мы пели «Старого Макдональда»! Мама! Папа! Мы пели «Старого Макдональда»! Прямо как в школе на Картер-стрит!

Рэчел поглядела на Луиса, который сидел на подоконнике, держа на коленях Гэджа. Ребенок почти уснул. Во взгляде Рэчел была какая-то печаль, и хотя она быстро пропала, Луис испытал момент панического страха. «Стареем, – подумал он. – Так и есть. Никто не сделает для нас исключения. Особенно Рэчел. Да и я…»

Элли подбежала к нему, пытаясь показать картинку, свою удивительную царапину и рассказать про «Старого Макдональда» и миссис Берримэн одновременно. Черч терся о ее ноги, громко мурлыкая, и Элли только чудом не упала.

– Тсс, – сказал Луис и поцеловал ее. Гэдж все еще спал, не подозревая о происходящем. – Я только уложу малыша, и ты мне все потом расскажешь.

Он отнес Гэджа наверх по лестнице, согретой сентябрьским солнцем, и на лестничной площадке его вдруг поразило такое ощущение ужаса и отчаяния, что он остановился и в изумлении оглянулся, не понимая, что могло на него так повлиять. Он крепче прижал к себе сына, почти сдавил, и Гэдж недовольно заворочался. Руки и спина Луиса покрылись мурашками.

«Что случилось?» – подумал он в испуге. Сердце его забилось сильнее, волосы у корней похолодели и даже немного поднялись, он чувствовал прилив адреналина к глазам. Он знал, что глаза человека при сильном страхе действительно вылезают из орбит; не просто расширяются, но выпучиваются, когда подскакивает кровяное давление. «Что за черт? Привидения? Боже, мне кажется, что что-то реальное коснулось меня здесь, на этой лестнице, я его почти увидел».

Внизу со скрипом приоткрылась входная дверь.

Луис Крид подскочил, едва не закричал, а потом рассмеялся. Это был всего лишь один из приступов беспричинного страха, порой посещающего людей – ни больше, ни меньше. Минутная паника. И все. Что там Скрудж говорил духу Джекоба Марли?

«Вы всего-навсего недожаренный ломтик картошки. В вас больше подливки, чем веса». Психологически, да и физиологически это было, пожалуй, более верно, чем казалось самому Диккенсу. Здесь не было духов, по крайней мере он в них не верил. Он повидал за свою врачебную карьеру две дюжины мертвецов, и ни у одного из них не было никаких признаков души.

Он отнес Гэджа в его комнату и уложил в кроватку. Когда он укрывал сына одеялом, руки его еще дрожали, и он внезапно вспомнил о «выставке» его дяди Карла, где не было ни новых автомобилей, ни телевизоров с ультрасовременными приставками, ни моек со стеклянным окошечком, через которое можно было видеть все чудесные операции. Там стояли только гробы с поднятыми крышками, заботливо подсвеченные. Брат его отца был могильщиком.

«Великий Боже, отчего же этот ужас? Прогони его. Избавь меня от него!»

Он поцеловал сына и сошел вниз послушать рассказ Элли о ее первом учебном дне.

### 8

В эту субботу, когда закончилась учебная неделя Элли, а студенты еще не вернулись в кампусы, Джуд Крэндалл перешел через дорогу и подошел к семейству Кридов, расположившемуся на лужайке. Элли только что слезла с велосипеда и теперь пила холодный чай. Гэдж ползал по траве, изучая жуков, а некоторых, возможно, и поедая; он не был особенно разборчив в источниках протеина.

– Джуд, – сказал Луис, поднимаясь. – Позволь предложить тебе стул.

– Нет, не надо. – Джуд был одет в рубашку с открытым воротом, джинсы и зеленые ботинки. Он поглядел на Элли. – Ты еще хочешь узнать, куда ведет эта тропа, Элли?

– Да! – воскликнула Элли, немедленно вскакивая. Глаза ее засверкали. – Джордж Бак в садике сказал, что это звериное кладбище, и я рассказала маме, но она велела не ходить туда без тебя.

– Вот я и пришел, – сказал Джуд. – Если ты не против, то давай сходим туда прямо сейчас. Только надень башмаки покрепче. Земля там болотистая.

Элли умчалась в дом.

Джуд посмотрел ей вслед.

– Луис, пойдем с нами?

– Можно, – сказал Луис. Он поглядел на Рэчел. – Ты хочешь пойти, дорогая?

– А Гэдж? Это ведь довольно далеко.

– Я посажу его в рюкзак.

– Ну ладно… Но если что, пеняй на себя.

Они вышли через десять минут. Все, кроме Гэджа, надели ботинки. Гэдж сидел в рюкзаке, выглядывая из-за плеча Луиса и улыбаясь. Элли постоянно убегала вперед, гоняясь за бабочками и срывая цветы.

Трава на краю поля доходила почти до пояса; это был золотарник, без умолку шепчущий что-то на осеннем ветру. Но осень в тот день почти не чувствовалась; солнце было еще августовским, хотя август уже две недели как прошел. Когда они достигли вершины первого холма, двигаясь по извилистой тропе, спина Луиса взмокла от пота.

Джуд остановился. Сначала Луис подумал, что старик просто устал, но потом он заметил открывшийся впереди вид.

– Смотрите, как здесь красиво, – сказал Джуд, зажав в зубах стебель тимофеевки. Луис подумал, что это заявление классического янки.

– Здесь просто чудесно, – выдохнула Рэчел и повернулась к Луису почти обиженно. – Почему ты не сказал мне про это место?

– Потому что сам не знал, – ответил Луис, несколько уязвленный. Это была их собственность, но он так и не нашел времени забраться на этот холм.

Элли ушла далеко вперед. Теперь она вернулась, тоже захваченная зрелищем. Черч вертелся у ее ног.

Холм был невысоким, но его высоты было достаточно. К востоку глухой лес закрывал обзор, но на западе далеко открывались поля, охваченные золотой осенней дремотой. Повсюду расстилались покой и тишина. Их не нарушали в этот момент даже грузовики «Оринко».

Они видели долину Пенобскота, по которому лесорубы когда-то сплавляли лес в Бангор и Дерри. Но сейчас они находились южнее Бангора и намного севернее Дерри. Река широкая и спокойная, словно погрузилась в глубокий сон. Луис мог видеть вдали Хэмпден и Винтерпорт и вообразить вьющуюся параллельно реке до самого Бакпорта темную ленту дороги номер пятнадцать. Они смотрели на реку, на рощи, на дороги, на поля. Из-под полога старых вязов виднелся шпиль баптистской церкви в Ладлоу, а справа было видно грузное кирпичное здание детского сада Элли.

Вдали медленно двигались к горизонту белые облака. Под ними повсюду расстилались осенние поля, уснувшие, но не умершие, неповторимого рыжеватого оттенка.

– Да, чудесно, это верное слово, – сказал наконец Луис.

– Раньше его называли Обзорным холмом, – сказал Джуд. – Некоторые и сейчас его так зовут, но те молодые, что переехали в город, уже забыли. Я не думаю, что сюда ходит много людей. Они ведь не предполагают, что с такого невысокого холма можно столько увидеть. Но сами видите. – Он только сделал широкий жест рукой и замолчал.

– Мы видим все, – сказала Рэчел тихим, зачарованным голосом. Она обернулась к Луису: – Дорогой, это наше?

И прежде чем Луис успел ответить, заговорил Джуд:

– Да, это входит в вашу собственность.

Но это, подумал Луис, все-таки не совсем одно и то же.

В лесу было холоднее, быть может, восемь – десять градусов. Тропа, еще широкая и окруженная цветами в горшках или в банках из-под кофе (большинство их увяло), была теперь усыпана высохшей хвоей. Они прошли еще четверть мили, спускаясь с холма, когда Джуд окликнул Элли.

– Это легкая дорога для маленькой девочки, – сказал Джуд мягко, – но ты должна пообещать маме с папой, что если придешь сюда еще раз, то не сойдешь с тропы.

– Обещаю, – с готовностью согласилась Элли. – А почему?

Он взглянул на Луиса, который остановился отдохнуть. Нести Гэджа, даже в тени, было довольно тяжело.

– Ты знаешь, где мы? – спросил Джуд.

Луис уже приготовил ответ: Ладлоу, за моим домом, между дорогой номер пятнадцать и веткой. Он кивнул.

Джуд указал пальцем назад.

– Это длинная тропа, – сказал он. – Она углубляется в лес на пятьдесят миль, а может, и больше. Это лес северного Ладлоу, но он уходит дальше за Оррингтон, а потом тянется до самого Рокфорда. На краю его находятся те самые государственные земли, о которых я тебе говорил. Это их индейцы требуют обратно. Я знаю, вам это покажется смешным, но ваш дом на дороге, где есть свет, телефон, телевизор и все такое, стоит на краю цивилизации. Да, это так и есть. – Он взглянул на Элли. – Потому я и говорю: лучше тебе не забредать сюда, Элли. А то собьешься с дороги, и Бог знает, куда тебя может занести.

– Я не буду этого делать, мистер Крэндалл. – Элли была явно заинтригована, но не испугана. Но Рэчел смотрела на Джуда тревожно, и Луис тоже чувствовал смутное беспокойство. Ему казалось, что это был инстинктивный страх горожанина, оказавшегося в лесу. Луис не держал в руках компаса с бойскаутских времен, уже двадцать лет, и очень смутно помнил, как определять направление по Полярной звезде или по мху на стволах деревьев.

Джуд оглянулся на них и засмеялся.

– Да нет, вообще-то здесь никто не терялся с тысяча девятьсот тридцать четвертого года, – сказал он. – Во всяком случае, никто из местных. Последний был Уилл Джепсон – невелика потеря. После Стэнни Бушара Уилл считался самым большим пьяницей по эту сторону Бакпорта.

– Вы сказали, никто из местных, – уточнила Рэчел, и Луис тут же прочел в ее голосе: «Мы ведь тоже не местные».

Джуд кивнул:

– Да, каждые два-три года тут теряется какой-нибудь турист, который думает, что нельзя заблудиться так близко от дороги. Но и с ними ничего страшного не случалось, миссис. Не бойтесь.

– А здесь есть лоси? – спросила Рэчел без всякого перехода, и Луис улыбнулся. Если уж Рэчел хотела испугаться, она всегда находила причину.

– Да, встречаются, – сказал Джуд, – но они совершенно безобидные. Во время гона немного волнуются, но это только с виду. Однако они не любят приезжих из Массачусетса, не знаю уж почему. – Луис подумал, что старик шутит, но тот говорил вполне серьезно. – Сколько раз наблюдал: какой-нибудь парень из Согуса или Милтона сидит на дереве, а внизу – стадо лосей, громадных, что твой грузовик. Как будто они чуют массачусетцев по запаху. Или это просто запах их вещей от Л.Л.Бина, не знаю. Я думал, кто-нибудь из зоологов колледжа напишет об этом, но пока что-то не слышно.

– А что такое «гон»? – спросила Элли.

– Ничего, – строго ответила Рэчел. – Рано тебе еще знать о таких вещах.

Джуд казался огорченным:

– Я не хочу пугать вас, Рэчел, или вашу дочь – незачем бояться в лесу. Это хорошая тропа, только немного грязная. Тут нет даже каких-нибудь ядовитых дубов, как на школьном дворе, – вот от чего тебе надо держаться подальше, Элли, если ты не хочешь три недели принимать крахмальные ванны.

Элли фыркнула.

– Это безопасный путь, – с нажимом сказал Джуд, взглянув на Рэчел, которая все еще выглядела обеспокоенной. – Я думаю, даже Гэдж сможет сюда ходить. И городские ребята часто сюда ходят, я уже говорил. Они берегут это место. Никто им не говорит, они сами. Я не хочу скрывать это от Элли. – Он нагнулся к девочке и подмигнул. – Это как многие другие вещи, Элли. Только не сходи с тропы, и все будет хорошо. А сойдешь с нее – и легко можно заблудиться, если не повезет. И кому-то придется тебя искать.

Они шли дальше. Луис начал чувствовать тупую боль в спине от тяжести Гэджа. Время от времени Гэдж запускал ему в волосы пятерню и с энтузиазмом начинал тянуть пряди или жизнерадостно пинал его по почкам. Поздние москиты кружили у лица с отвратительным жужжанием.

Тропа петляла между древних елей, а потом врезалась в поросший ежевикой подлесок. Здесь было влажно, и башмаки Луиса тонули в грязи и стоячей воде. В одном месте им пришлось переходить болото, из которого, как камни, торчали травянистые кочки. Это было хуже всего. Тропка снова пошла в гору. Гэдж, казалось, тянул уже на десять фунтов больше, и каждый шаг прибавлял ему веса. Пот заливал лицо Луиса.

– Как ты, дорогой? – спросила его Рэчел. – Хочешь, я пронесу его немного?

– Да нет, все нормально, – ответил он, и это было так, хотя сердце билось довольно тяжело. Он куда чаще прописывал физические упражнения другим, чем делал их сам.

Джуд шел рядом с Элли; ее лимонные брючки и красная блузка ярким пятном выделялись на мрачном зелено-буром фоне.

– Луис, как ты думаешь, он правда знает, куда идти? – спросила Рэчел шепотом.

– Конечно, – ответил Луис.

Джуд бодро отозвался через плечо:

– Еще немного… ты не устал, Луис?

«О Боже, – подумал Луис, – ему за восемьдесят, а он даже не вспотел».

– Да нет, – ответил он немного агрессивно. Гордость требовала от него такого ответа, даже если бы у него был спазм коронарных сосудов. Он ухмыльнулся, передвинул стропы рюкзака и пошел дальше.

Они взобрались на второй холм, и там тропа пошла вниз среди кустов и густого подлеска. Она стала уже, и Луис увидел, как впереди Луис и Элли проходят под аркой, сколоченной из старых, трухлявых досок. На ней выцветшей черной краской были выписаны едва видные слова: «Клатбище дамашних жывотных».

Они с Рэчел обменялись заинтересованными взглядами и прошли за арку, инстинктивно взявшись за руки, словно на бракосочетании.

Второй раз за это утро Луис испытал удивление.

Тут не было ковра опавшей хвои. Это оказался большой круг скошенной травы, до сорока футов в диаметре. С трех сторон его окружал густой подлесок, а с четвертой – старый валежник, нагромождение упавших деревьев, выглядевшее довольно зловеще.

«Тот, кто попытается через него перебраться, легко может напороться на сучья», – подумал Луис.

На поляне виднелось множество знаков, вероятно, установленных детьми и сделанных из подручных материалов – доски, крышки от ящиков, куски жести. Казалось, что эти памятные доски, располагающиеся по всему периметру низких кустов и кривых деревьев, борющихся здесь за выживание, размещены в некоем порядке. Лес позади придавал всему пейзажу глубину и загадочность, не христианскую, а какую-то языческую.

– Как мило, – сказала Рэчел с сомнением.

– Ух ты! – вскрикнула Элли.

Луис снял с плеч рюкзак и вынул из него ребенка так, чтобы тот мог ползать. Спина его разогнулась с облегчением.

Элли носилась от одного памятника к другому, издавая восклицания. Луис пошел за ней, оставив Рэчел смотреть за малышом. Джуд уселся, скрестив ноги, опираясь спиной о камень, и закурил.

Луис заметил, что порядок в расположении могил был не кажущимся, они образовывали грубые концентрические круги.

Надпись на одной из досок гласила: «Кот Смэки». Слова, выведенные детской рукой, но аккуратно: «Он был послушным». И ниже: «1971–1974». Невдалеке он обнаружил шиферную плиту с надписью, выполненной уже осыпавшейся, но заботливо подведенной краской: «Биффер». Под ней эпитафия в стихах: «Биффер, Биффер, твой чуткий нос, пока ты не умер, радовал нас».

– Биффер был кокер-спаниелем Дессперов, – сказал Джуд. Он носком ботинка расчистил на земле участок и стряхивал туда пепел. – Попал под мусоровоз в прошлом году. Там еще есть стихи?

– Да, – сказал Луис.

Некоторые могилы были украшены цветами, иногда свежими, но все больше старыми. Почти половина надписей, сделанных краской или карандашом, выцвела настолько, что Луис не смог их прочесть. На некоторых досках вовсе не было надписей, и Луис решил, что их писали мелом.

– Мама! – закричала Элли. – Здесь золотая рыбка! Иди погляди!

– Иду! – отозвалась Рэчел, и Луис посмотрел на нее. Она стояла у ближайшего круга и казалась еще более встревоженной. Луис подумал: «Даже такое кладбище действует на нее». Она никогда не могла спокойно воспринимать смерть (как, впрочем, и большинство людей), может быть, из-за своей сестры. Сестра Рэчел умерла очень молодой, и это оставило в ее душе травму, о которой Луис старался ей не напоминать. Ее звали Зельда, и она умерла от спинного менингита. Болезнь была, вероятно, долгой и очень тяжелой, а Рэчел как раз пребывала тогда в самом впечатлительном возрасте. Но он думал, что нельзя расстраиваться из-за этого бесконечно.

Луис подмигнул ей, и она благодарно улыбнулась в ответ.

Луис осмотрелся: кладбище находилось на поляне. Это объясняло появление здесь травы; солнце беспрепятственно освещало землю. Как бы то ни было, его поливали и заботливо ухаживали. Об этом свидетельствовали банки с водой и целые канистры потяжелее Гэджа – быть может, их привозили на тележках. Он снова подумал о странной привязанности здешних детей. То, что он помнил о своем детстве, в сочетании с наблюдением за Элли заставляло его думать, что детская любовь быстро вспыхивает и так же быстро гаснет.

Ближе к центру могилы были более давние; все меньше записей можно было прочесть, а те, что еще читались, уводили далеко в прошлое. Здесь был «Трикси, сбитый на дороге 15 сент. 1968-го». Рядом виднелась широкая доска, укрепленная у самой земли. Мороз и дожди сильно повредили ее, но Луис мог еще прочитать: «Памяти Марты, нашей любимой крольчихи, умершей 1 марта 1965 г.». Чуть дальше были «Ген. Паттон» («наш! любимый! пес!» – добавляла надпись), который умер в 1958 году, и «Полинезия» (видимо, попугай, если Луис правильно помнил «Доктора Дулитла»), произнесшая в последний раз «Полли хочет крекер» летом 1953 года. На следующих двух досках ничего нельзя было разобрать, а потом на куске песчаника было грубо написано: «Ханна, лучшая собака из всех живущих. 1929–1939». Хотя песчаник казался мягким – в результате надпись едва можно было прочитать, – Луис подумал о том, сколько часов ушло у ребенка, чтобы вырезать в камне эти восемь слов. Такое выражение любви и печали потрясло его; подобным образом могли поступить родители по отношению к своим детям, умершим молодыми.

Джуд окликнул его:

– Иди сюда, Луис. Я тебе кое-что покажу.

Они подошли к третьему ряду от центра. Здесь круговое расположение могил, почти невидимое снаружи, было очень заметным. Джуд остановился перед маленьким куском шифера, повалившимся наземь. Нагнувшись, старик бережно поставил его обратно.

– Тут было что-то написано, – сказал Джуд. – Я поставил этот камень сам, уже давно. Я похоронил здесь своего первого пса, Спота. Он умер уже старым, в тысяча девятьсот четырнадцатом, когда началась великая война.

Захваченный мыслью о том, что это кладбище старше многих кладбищ, где похоронены люди, Луис подошел к самому центру и осмотрел некоторые могилы. Надписи почти не читались, и большинство плит ушло в землю. Трава совсем скрыла одну из могил, и, когда он раздвинул ее, раздалось недовольное шуршание, словно звук протеста из земных недр. Кругом ползали жуки. Он почувствовал легкую дрожь и подумал: «Бут-Хилл для животных. Что-то мне здесь не очень нравится».

– Как давно это все началось?

– Не знаю, – сказал Джуд, глубоко засовывая руки в карманы. – Оно уже было, когда умер Спот. У меня была тогда куча друзей. Они мне помогали рыть яму для Спота. Рыть здесь нелегко – земля чертовски твердая, ты знаешь. И я тоже помогал им. – Он прервался и поднял вверх палец. – Здесь лежит пес Пита Лавассера, если не ошибаюсь, а вот здесь – трое котят Альбиона Гроутли, все в ряд. Старик Фритчи разводил голубей. Мы с Элом Гроутли и Карлом Ханна похоронили тут одного из них, которого загрызла собака. Он лежит здесь. – Джуд задумался. – Я остался последний из этой компании. Все уже умерли. Никого нет.

Луис ничего не говорил, только стоял и смотрел на могилы животных, засунув руки в карманы.

– Каменистая земля, – сказал Джуд. – Здесь ничего не растет, самое место для трупов.

Тут Гэдж заревел, и Рэчел бросилась к нему и подхватила на руки.

– Он голоден, – сказала она. – Я думаю, нам пора возвращаться, Лу. «Ну, пожалуйста», – просили ее глаза.

– Конечно, – сказал он. Он снова надел рюкзак и оглянулся на Рэчел, которая закрепляла в нем Гэджа. – Элли! Эй, Элли, где ты там?

– Вон она, – сказала Рэчел, показав на валежник. Элли карабкалась на него, как обезьянка.

– Эй, крошка, ты хочешь перейти на ту сторону? – позвал ее почему-то встревожившийся Джуд. – Сейчас сунешь ногу не в ту дырку, и эти старые коряги упадут и сломают тебе лодыжку!

Элли тут же спрыгнула.

– Ой! – крикнула она и побежала к ним, потирая ногу. Она не сломала ее, нет, но сухая ветка больно оцарапала ее.

– Ну вот, видишь, – сказал Джуд, потрепав ее по голове. – Не пытайся лучше без особой надобности лезть на эти бревна. Эти упавшие деревья – они ведь живые. Они поцарапают тебя, как только смогут.

– В самом деле? – спросила Элли.

– Конечно. Видишь, как они навалены? Если ступишь на одну, то все могут повалиться.

Элли посмотрела на Луиса:

– Это правда, папа?

– Я думаю да, дорогая.

– Ох ты! – Она оглянулась на валежник и засмеялась. – Вы порвали мне штаны, нехорошие деревья!

Все трое взрослых рассмеялись. Валежник молчал. Он только белел под солнцем, как и долгие годы до того. Луису он показался похожим на скелет какого-то древнего чудища, сраженного добрым и благородным рыцарем. Кости дракона, сложенные в гигантский курган.

Это почудилось ему еще до того, как он узнал что-либо про валежник и о пути, который уходил от Кладбища домашних животных в глубь лесов, которые Джуд Крэндалл как-то потом окрестил «индейскими лесами». Еще тогда он почувствовал в этом что-то, помимо причудливой игры природы. Еще тогда…

Тут Гэдж ухватил его за ухо и крутанул, радостно смеясь, и Луис забыл о всем этом валежнике и о Кладбище домашних животных. Пора было идти домой.

### 9

Элли на следующий день пришла к нему, опечаленная. Луис в своем кабинете работал над моделью. Это был «роллс-ройс» тысяча девятьсот семнадцатого года выпуска. «Серебряный призрак» – шестьсот восемьдесят деталей, более пятидесяти движущихся частей. Он был почти готов, и он уже воображал шофера, прямого наследника английского кучера восемнадцатого или девятнадцатого столетия, решительно садящегося за руль.

Он увлекался моделями с десятилетнего возраста, когда дядя Карл подарил ему пушку времен первой мировой. Потом он соорудил почти все самолеты из набора «Ревелл», а после перешел к более сложным вещам. Дальше были корабли в бутылках, военная техника и период, когда он воспроизводил оружие так реалистически, что трудно было понять, почему оно не стреляет – кольты, и винчестеры, и люгеры, и даже «Бэнтлайн спешиэл». За последние пять лет это были большие теплоходы. Модели «Лузитании» и «Титаника» стояли на полках в его университетском кабинете, а «Андреа Дориа», законченный перед самым отъездом из Чикаго, украшал каминную доску в их комнате. Теперь он перешел к классическим автомобилям, и если предыдущий график будет соблюдаться, он надеялся, что лишь через четыре-пять лет это увлечение сменится каким-нибудь другим. Рэчел смотрела на это его единственное настоящее хобби снисходительно, с некоторым презрением; после десяти лет брака она еще надеялась, что ему это когда-нибудь надоест. Быть может, нечто в таком отношении исходило от ее отца, который до сих пор считал, как и во время замужества дочери, что зять должен лизать ему задницу.

«Может быть, – подумал он, – Рэчел права. Может, одним прекрасным утром, когда мне стукнет тридцать семь, я встану, отнесу все эти модели на чердак и брошу их там».

Тут и вошла Элли.

Вдалеке, в чистом осеннем воздухе он слышал звук воскресных колоколов, созывающих прихожан на молитву.

– Привет, папа, – сказала она.

– Здравствуй, крошка. Что-то случилось?

– Да нет, ничего, – сказала она, но ее лицо говорило о другом: что-то все-таки случилось. Волосы ее были только что вымыты и рассыпались по плечам. В рассеянном свете они казались более светлыми, чем обычно. На ней было платье, и Луис вдруг подумал, что его дочь всегда надевает платье по воскресеньям, хотя они и не ходят в церковь. – Что это ты делаешь, папа?

Тщательно полируя крыло, он стал ей объяснять.

– Погляди. – Он бережно дал ей колесо. – Видишь, какие тут шины? Когда мы поедем в Шайтаун на День благодарения на Л-1011, то ты увидишь у него такие же.

– Подумаешь, шины. – Она отдала ему колесо.

– Ладно, – сказал он. – Вот если бы у тебя был свой «роллс-ройс», ты могла бы говорить «подумаешь». Если бы у нас хватало денег на такие вещи, можно было бы немного поважничать. Ничего, вот заработаю второй миллион и куплю. «Роллс-ройс Корниш».

«Так о чем же ты все-таки думаешь, Элли?»

– А мы богатые, папа?

– Нет, – сказал он, – но до нищеты нам тоже далеко.

– А Майкл Бернс в садике сказал, что все доктора богатые.

– Знаешь что: скажи Майклу Бернсу, что многие доктора могут стать богатыми, но на это уходит двадцать лет… а в университетском лазарете вообще разбогатеть трудно. Разбогатеть можно, когда ты специалист. Гинеколог, ортопед или невропатолог. Вот они богатеют быстрее. А такие, как я, медленнее.

– А почему ты тогда не стал специалистом?

Луис снова подумал о своих моделях, о дне, когда он не захочет больше трудиться над самолетами, танками «тигр» или автоматами; когда ему покажется, что корабли в бутылках – это просто хлам; и тут же подумал, что не менее глупо всю жизнь осматривать детские ноги или в резиновых перчатках лазить в вагинальный канал женщин в поисках опухоли или повреждения.

– Мне этого просто не хотелось, – сказал он.

Черч вошел в кабинет, постоял, изучая ситуацию своими яркими зелеными глазами, молча вспрыгнул на подоконник и вознамерился там уснуть.

Элли посмотрела на кота, нахмурившись, что показалось Луису странным. Обычно Элли смотрела на Черча с такой горячей любовью, что это выглядело почти болезненным. Она начала ходить по кабинету, разглядывая модели, и наконец сказала:

– А на этом зверином кладбище много могил, да?

«Ах вот в чем дело», – подумал Луис, но не обернулся: после сверки с инструкцией он как раз начал прилаживать к «роллс-ройсу» задние фары.

– Ну да, – сказал он. – Больше сотни, я думаю.

– Папа, почему животные не живут так же долго, как люди?

– Почему, некоторые живут столько же, а некоторые и намного дольше. Слоны живут очень долго, а есть морские черепахи, которые живут столько, что люди даже не могут определить, сколько им лет… а может, могут, но просто не верят.

– Слоны и черепахи – они ведь не домашние. Домашние живут совсем мало. Майкл Бернс говорит, что каждый год жизни собаки равен нашим девяти.

– Семи, – автоматически поправил Луис. – Я вижу, к чему ты клонишь, малышка, и в этом есть своя правда. Собака, которая прожила двенадцать лет, уже старая. Видишь ли, это называется «метаболизмом» и относится не только ко времени, но и к другим вещам. Вот, например, некоторые люди едят много и остаются худыми, как твоя мама, из-за метаболизма. А другие, как я, не могут есть много, чтобы не растолстеть. У нас разный метаболизм, вот и все. У большинства живых существ этот метаболизм работает, как часы. У собак он очень быстрый, а у людей гораздо медленнее. Мы живем в среднем семьдесят два года, и, поверь мне, это очень долго.

Из-за того, что Элли выглядела по-настоящему расстроенной, он постарался ее успокоить и немного покривил душой. Ему было тридцать пять, и казалось, что эти годы прошли очень быстро.

– Вот у черепах метаболизм очень ме…

– А у кошек? – спросила Элли, снова взглянув на Черча.

– Кошки живут столько же, сколько и собаки, – сказал он, – во всяком случае, большинство. – Тут он приврал. Кошки вели опасную жизнь и часто умирали жестокой смертью, пожалуй, даже чаще, чем люди. Черч грелся на солнышке (или делал вид); Черч мирно спал каждую ночь на постели его дочери; Черч был так очарователен, когда играл с веревочкой или мячом. Но Луис видел, как он подкрадывался к птице с перебитым крылом, и его зеленые глаза горели азартом и, как казалось Луису, холодным удовольствием.

Он редко убивал кого-либо; исключением была только большая крыса, которую он поймал где-то на улице и приволок домой. Зрелище было таким омерзительным, что Рэчел, которая была тогда на шестом месяце, тут же вырвало. Жестокая жизнь, жестокая смерть. Их губят собаки, не гоняются, как глупые псы из мультфильмов, а догоняют и убивают, и другие животные, и отравленная приманка, и проезжающие машины. Кошки – гангстеры животного мира, живущие вне закона и так же умирающие. Многие из них так и не доживают до старости.

Но как было объяснить все это твоей пятилетней дочери, которая впервые столкнулась с понятием смерти?

– Что ж, – сказал он, – Черчу сейчас три года, а тебе пять. Он еще будет жив, когда тебе исполнится пятнадцать, и ты станешь старшеклассницей. Это будет не так скоро.

– А мне не кажется, что это долго, – возразила Элли, и теперь ее голос дрожал. – Это совсем недолго.

Луис наконец оставил свою модель и поманил дочь к себе. Она села к нему на колени, и он снова поразился ее красоте, которая только подчеркивалась огорчением. Она была смуглой, как левантинка. Один из врачей, с которыми он работал в Чикаго, Тони Бентон, прозвал ее «индийской княжной».

– Дорогая, – сказал он, – если бы это зависело от меня, я сделал бы так, чтобы Черч жил сто лет. Но я не могу ничего изменить.

– А кто может? – спросила она и тут же сама ответила: – Наверно, Бог.

Луис проглотил смешок. Все было слишком серьезно.

– Бог или кто-то еще, – сказал он. – Часы идут, вот и все, что я знаю. Но у них нет гарантии.

– Я не хочу, чтобы Черч стал, как все эти мертвые животные! – закричала она, и на глазах ее показались слезы. – Я не хочу, чтобы Черч умирал! Он мой! Он не Бога! Пусть Бог заведет себе кота! Пускай он заведет сколько угодно проклятых старых котов и убивает их! Черч мой!

Из кухни послышались шаги, и вошла Рэчел. Элли уже рыдала на груди у отца. Она поняла; ужас предстал перед ней во весь рост. Теперь, даже если ничего нельзя было изменить, можно было хотя бы поплакать.

– Элли, – сказал он, гладя ее по голове, – Элли, Черч же не умер, вот он спит, живой и здоровый.

– Но он может, – рыдала она. – Он может умереть когда угодно!

Он держал ее и гладил по голове, думая, верно или нет, что Элли плачет от неумолимости смерти, от ее неподвластности аргументам или слезам маленьких девочек, или от способности человека претворять абстрактные понятия в реальность, прекрасную или мрачную и жестокую. Если все эти животные умерли и были похоронены, то и Черч может умереть…

(Когда угодно!)

…и его похоронят; и если это может случиться с Черчем, то может случиться и с ее папой, мамой и с ее маленьким братиком. С ней самой. Смерть была отвлеченной идеей; Кладбище домашних животных – реальностью. В этих грубых памятниках была правда жизни, которую мог почувствовать и ребенок.

Можно было солгать, как он солгал чуть раньше, говоря о продолжительности жизни кошек. Но позже эта ложь все равно будет разоблачена и может нанести непоправимый удар по отношениям детей с родителями, как это часто бывает. Так, Луису однажды солгала его мать, рассказав, как одна женщина, которая хотела завести детей, нашла ребенка в капусте – и он так никогда и не простил ей этого, не простил и себе то, что поверил ей.

– Дорогая, – сказал он, – это часть жизни.

– Это плохая часть! – закричала она. – Это самая плохая часть!

На это было нечего возразить. Она рыдала. Нужно было как-то остановить ее слезы и сделать тем самым первый шаг на пути нелегкого примирения с правдой.

Он держал дочь и слушал звон воскресных колоколов, проплывающий над осенними полями, и даже не заметил, когда она перестала плакать и уснула.


Он отнес ее в кровать и спустился на кухню, где Рэчел с преувеличенной энергией взбивала крем. Он выразил удивление, что Элли угомонилась так рано утром; для нее это было необычно.

– Ничего, – сказала Рэчел, свирепо встряхивая чашку. – Я думаю, она не спала всю ночь. Я слушала, как она возилась, и Черч мяукал где-то около трех. Это ведь все из-за него.

– Почему ты…

– Ты знаешь, почему! – сказала Рэчел. – Из-за этого проклятого звериного кладбища, вот почему. Это ее очень расстроило, Луис. Это было первое кладбище, которое она видела, и оно ее… расстроило. Не думаю, что я буду очень благодарить твоего друга Джуда Крэндалла за эту маленькую прогулку.

«Он тут же оказался моим другом», – отметил Луис, одновременно смущенный и встревоженный.

– Рэчел…

– И я не хочу, чтобы она туда еще ходила.

– Рэчел, но Джуд только показал, куда ведет тропа.

– Это не тропа, и ты это знаешь, – сказала Рэчел. Она снова взяла чашку и принялась взбивать крем еще энергичнее. – Это проклятое место. Нездоровое. Дети ходят туда, поливают эти могилы… все это чертовски мрачно. Но, как бы они в этом городе ни развлекались, я не хочу, чтобы Элли во всем этом участвовала.

Луис смотрел на нее, не прерывая. Он был больше чем наполовину уверен, что их брак держался, когда каждый год два-три брака их знакомых заканчивались разводом, каким-то полуосознанным ощущением тайны, близости к месту, где не имеют значения ни брак, ни семья, где каждая живая душа стоит в одиночку, нагая и беззащитная. И не важно, насколько хорошо знали они друг друга, – в их отношениях могли встречаться белые пятна или черные дыры. И иногда (слава Богу, редко) вы вступали в область неведомого, как авиалайнер, неожиданно падающий в воздушную яму. И после приходилось долго трудиться, чтобы восстановить мир и согласие в семье, и вспоминать, что подобные открытия могут быть неожиданностью лишь для дураков, считающих, что один человек способен до конца понять другого.

– Дорогая, это всего-навсего животные.

– Этого достаточно, – сказала Рэчел, сделав в воздухе жест перемазанной в креме ложкой. – Ты думаешь, для нее это просто звериное кладбище? Этого вполне достаточно, чтобы вызвать страх. Нет. Я не пущу ее больше туда. Это не тропа, это мрачное место. Теперь она уже думает, что Черч может умереть.

В какой-то момент у Луиса возникло безумное ощущение, что он все еще говорит с Элли, которая просто надела платье матери и очень разумную, рассудительную маску Рэчел. Даже выражение было тем же внешне сердитым, а в глубине страдающим.

Он задумался, внезапно поняв, что для нее это не обычный спор, она словно потеряла что-то большое, заполнявшее весь мир, и теперь для нее очень важно это найти.

– Рэчел, – сказал он, – Черч должен умереть.

Она сердито посмотрела на него.

– Не обязательно об этом говорить, – отчеканила она, будто разговаривая с отсталым ребенком. – Черч не должен умереть ни сегодня, ни завтра…

– Но я только пытался объяснить…

– …ни послезавтра, ни, может быть, через год…

– Дорогая, мы же не можем быть уверены…

– Нет, можем! – закричала она. – Мы о нем заботимся, он не умрет, никто здесь не должен умереть, и зачем тебе непременно нужно расстраивать ребенка, пытаясь объяснить ей то, чего она еще не может понять?

– Рэчел, послушай…

Но Рэчел не хотела ничего слушать. Она была в ярости.

– Смерть ужасна сама по себе – животного, друга или родственника, и незачем еще устраивать эти дурацкие аттракционы… п-п-придумали тоже, кладбище для зверей!.. – По щекам ее покатились слезы.

– Рэчел, – сказал он, пытаясь положить ей руки на плечи. Она стряхнула их резким движением.

– Оставь, – сказала она. – Ты даже не понимаешь, о чем я говорю.

Он вздохнул.

– Я чувствую себя так, будто меня пропускают через мясорубку, – изрек он, надеясь вызвать улыбку. Но улыбки не было, были только ее глаза, устремленные на него, черные и сердитые. Она была разгневана, а не просто рассержена.

– Рэчел, – внезапно спросил он, не уверенный, что хотел спросить именно это, – как ты спала сегодня ночью?

– О Господи, – сказала она с презрением, отводя взгляд, но он успел заметить боль в ее глазах, – вот уж действительно разумный подход. Ты никогда не изменишься, Луис. Когда что-нибудь не так, во всем виновата эта проклятая Рэчел, да? У Рэчел просто слишком много эмоций.

– Я этого не говорил.

– Нет? – Она взяла чашку с кремом и опять встряхнула ее. Потом она принялась мазать кремом пирог, крепко сжав губы.

Он терпеливо сказал:

– Нет ничего страшного в том, что ребенок узнает о смерти, Рэчел. На самом деле это необходимо. Реакция Элли, ее плач вполне естественны. Это…

– О да, это очень естественно, – сказала Рэчел. – Очень естественно слышать, как твоя дочь плачет из-за смерти кота, который и не думал умирать.

– Да я же тебе об этом и говорю!

– Все, я не хочу больше это обсуждать.

– Да нет, – возразил он, тоже разозлившись. – Ты высказалась, позволь теперь мне.

– Она больше не пойдет туда. И все, давай закроем эту тему.

– Элли уже с прошлого года знает, откуда берутся дети. Мы показали ей книгу Майерса и все ей рассказали, помнишь? Мы же тогда оба согласились, что дети должны знать, откуда они взялись.

– Но какое это имеет отношение…

– Имеет! – сказал он жестко. – Когда я говорил с ней в кабинете про Черча, я думал о моей матери, которая подсунула мне старую историю про капусту, когда я ее спросил, откуда берутся дети. Я так никогда и не забыл эту ложь. Я не думаю, что дети забывают то, что родители им лгут.

– Откуда берутся дети – не имеет никакой связи с этим чертовым кладбищем! – закричала она, а глаза ее говорили: «Болтай хоть весь день, Луис, пока не посинеешь, все равно тебе меня не убедить».

Но он еще пытался.

– Она знает уже про детей, а это место в лесу может сказать ей кое-что и про другую сторону жизни. Это же естественно. Я думаю, самая естественная вещь в ми…

– Ты можешь замолчать или нет?! – закричала она внезапно так, что Луис отшатнулся. Он задел локтем пакет с мукой, и тот упал на пол. Раздался мягкий удар, мука белым облаком поднялась кверху.

– Черт, – сказал он.

Наверху заплакал Гэдж.

– Прекрасно, – сказала она, тоже плача. – Ты и его разбудил. Спасибо за чудесное, тихое воскресное утро.

Он положил руку ей на плечо:

– Позволь мне спросить тебя кое о чем. Я ведь врач и знаю, что с любым живым существом может что-нибудь – именно что-нибудь – случиться. Ты хочешь объяснить ей все это, когда ее кот подхватит чумку или лейкемию – кошки ведь болеют лейкемией, ты это знаешь? Или когда его собьет машина? Ты хочешь этого, Рэчел?

– Пусти, – почти прошипела она. За ее сердитым голосом он чувствовал боль и неприкрытый страх. «Я не могу об этом говорить, и ты не можешь меня заставить», – словно говорили ее глаза. – Пусти, мне надо успокоить Гэджа, пока он не…

– Потому что что-нибудь может случиться, – закончил он. – Можешь ей не говорить об этом, добропорядочные люди никогда об этом не говорят; они просто зарывают – раз, и все! Но никогда не говорят об этом. Можешь привить ей этот комплекс.

– Я тебя ненавижу! – прокричала Рэчел, выбегая из кухни.

Луис остался сидеть, тупо глядя на рассыпанную муку.

### 10

Луис сидел у Крэндаллов и пил чай со льдом.

– Понимаете, – говорил он, – мысль о смерти слишком сильно действует на людей, и они предпочитают закрытые гробы, чтобы даже не видеть тех, кого они так любили при жизни… будто хотят их поскорее забыть.

– И в то же время они смотрят по телевизору все эти фильмы про то, – Джуд покосился на Норму и откашлялся, – что люди обычно делают за закрытыми дверями, – закончил он. – Удивительно, как меняются понятия у разных поколений, правда?

– Да, – сказал Луис. – Мне тоже так кажется.

– Мы жили в другое время, – сказал Джуд почти торжественно. – У нас были более близкие отношения со смертью. После Великой войны была эпидемия гриппа, и матери умирали вместе с детьми, и дети умирали от отсутствия медицинской помощи, а доктора еще казались какими-то волшебниками. Когда мы с Нормой были молоды, рак означал верную смерть. Да еще две войны, и убийства, и самоубийства…

Он помолчал немного.

– Мы знали, где друг, а где враг, – сказал он наконец. – Мой брат Пит умер от аппендицита в тысяча девятьсот двенадцатом году, когда президентом был Тафт. Ему было четырнадцать, и он играл в бейсбол лучше всех мальчишек в городе. Нет, в те дни смерть не изучали в колледже. Она просто приходила к вам в дом и садилась с вами ужинать, и вы могли чувствовать, как она колотит вас по жопе.

Норма на этот раз не ругала его, а только молча кивнула.

Луис встал:

– Нужно идти. Завтра тяжелый день.

– Да, завтра у тебя начнется свистопляска, – сказал Джуд, тоже вставая. Норма тоже попыталась встать, и Джуд протянул ей руку. Она поднялась с гримасой боли.

– Ночью было плохо? – спросил ее Луис.

– Да нет, не очень, – ответила она.

– Приложите что-нибудь теплое перед сном.

– Я знаю, – сказала Норма. – Я всегда так и делаю. И Луис… не бойтесь за Элли. Она сейчас будет слишком занята – новые друзья и все такое, чтобы много думать об этом месте. Может, она еще когда-нибудь сходит туда, поправит могилы или принесет цветы. Многие дети так делают. И ничего страшного в этом не будет.

«Если не узнает моя жена».

– Заходи завтра, расскажешь, как там работа, – сказал ему Джуд. – Сыграем в криббедж.

– Да, я тебя сначала напою, а потом оставлю в дураках.

– Док, – сказал Джуд с величайшей убежденностью. – Не таким шарлатанам, как ты, оставлять меня в дураках.

Еще смеясь, Луис пересек дорогу и в сумерках подошел к своему дому.


Рэчел спала с малышом, свернувшись калачиком вокруг него, словно оберегая. Он надеялся, что все обойдется, хотя из многих ссор и размолвок их супружеской жизни эта была хуже всех. Он чувствовал досаду и некоторую вину, хотел как-то исправить дело, но не знал как, не будучи уверен, что первый же его встречный шаг не наткнется на стену. Все ведь началось из-за сущего пустяка – легкий ветерок, раздутый фантазией до размеров урагана. Ее аргументы и страхи были ненамного разумнее, чем слезы Элли. Но он всей душой надеялся, что в их жизни будет не слишком много подобных размолвок, иначе их брак даст трещину, и то, о чем читал раньше только в письмах друзей («Я думаю, что лучше сказать тебе это, Лу, прежде чем ты услышишь от кого-нибудь другого: мы с Мэгги решили разойтись…») или в газетах, коснется и его самого.

Он неторопливо разделся и завел будильник на шесть утра. Потом он помыл голову, побрился и, прежде чем почистить зубы, проглотил таблетку – холодный чай Нормы вызвал у него изжогу. А может, не чай, а вид Рэчел, сжавшейся на своей стороне кровати?

Все было сделано, пора спать; он лег в постель… но не мог уснуть. Что-то мучило его. Последние два дня вновь и вновь прокручивались в его мозгу, пока он смотрел на мирно спавших Рэчел и Гэджа. «Ген. Паттон»… «Ханна, лучшая собака из всех живущих»… «Марта, наша любимая крольчиха»… Разъяренная Элли: «Не хочу, чтобы Черч умирал! Он не Бога! Пусть Бог заведет себе кота!»… Рэчел тоже в гневе: «Ты, как врач, должен знать»… Норма Крэндалл, говорящая: «И ничего страшного в этом не будет»… И Джуд с его поразительной уверенностью, голос из другого времени: «Садилась с вами ужинать, и вы могли чувствовать, как она колотит вас по жопе».

И этот голос заглушался голосом его матери, которая солгала ему насчет деторождения в четыре года, но сказала правду о смерти в двенадцать, когда его кузина Рути погибла при дурацком несчастном случае. Она разбилась с мальчишкой, который нашел ключи от отцовской машины, решил покатать ее, а потом обнаружил, что не знает, как остановиться. Сам мальчишка отделался небольшими царапинами, и это особенно потрясло дядю Карла. «Она не могла умереть», – заявил Луис, когда мать сказала ему об этом. Он слышал слова, но не понимал их смысла. «Что это значит – «умерла»? О чем ты говоришь?» Хотя отец Рути, дядя Карл, был могильщиком, Луис не мог представить, что он будет хоронить собственную дочь. В его потрясенном сознании этот вопрос почему-то казался самым важным и превращался в неразрешимую головоломку, вроде загадки: «Кто стрижет городского парикмахера?»

«Наверно, это сделает Донни Донахью, – ответила мать на его вопрос. Глаза ее были заплаканы, и она выглядела очень уставшей. – Он лучший приятель твоего дяди. О Луис… такая чудесная Рути… я не могу поверить, что она… помолись со мной, Луис. Помолись за Рути. Ты должен мне помочь».

Так они и стали на колени прямо на кухне, он и его мать, и молились, и эта молитва окончательно дала ему понять: если мать молит Всевышнего за душу Рути Крид, значит, ее тела уже нет. Перед его закрытыми глазами встал ужасный образ Рути, пришедшей на свое тринадцатилетие с глазами, вытекшими на щеки, с землей, налипшей на ее рыжие волосы, и этот образ вызвал у него приступ не только острого страха, но и не менее острой любви.

Он зарыдал в самом большом потрясении своей жизни: «Она не могла умереть! Мама, она не могла умереть – Я ЛЮБЛЮ ЕЕ!»

И ответ матери, ее ровный голос тоже навевали множество образов: мертвые поля под ноябрьским небом; увядшие лепестки розы, побуревшие по краям, высохшие лужи с пыльными водорослями.

«Она умерла, дорогой. Прости, но это так. Рути нет больше».

Луис содрогнулся, думая: «Смерть есть смерть – чего тебе еще?»

Внезапно Луис понял, что он забыл сделать, и встал среди ночи перед первым своим рабочим днем.

Он встал и прошел через холл в комнату Элли. Она мирно спала, с открытым ртом, одетая в голубую кукольную пижаму, из которой уже выросла. «Боже мой, Элли, – подумал он, – ты растешь, как трава». Черч лежал у нее в ногах, тоже умерший для мира. «Что за дурацкий каламбур!»

Внизу у телефона на стене висела доска объявлений, где они вывешивали, чтобы не забыть, разные записки, счета, квитанции и прочее. Наверху почерком Рэчел было написано: «Откладывать все возможно дольше». Луис взял телефонную книгу, отыскал номер и записал его на доске. Под номером он написал: «Квентин Л. Джоландер, ветеринар – позвонить насчет Черча – если он не кастрирует животных, пусть порекомендует кого-нибудь».

Он посмотрел на записку, раздумывая, нужно ли это, но уже знал, что нужно. Необходимо было сделать что-то конкретное, чтобы отогнать беду – и он решил в какой-то момент этого тяжелого дня, сам того не зная, что не позволит Черчу бегать через дорогу.

В уме его снова встали старые мысли: кастрация повредит коту, превратит его в старого толстого лентяя, способного только спать у батареи, пока не принесут еду. Он не хотел, чтобы Черч стал таким. Он тоже по-своему любил Черча… но таким, каким он был.

Снаружи в темноте по дороге прогрохотал тяжелый грузовик, и это решило дело. Он поглядел в последний раз на доску и пошел спать.

### 11

На другое утро за завтраком Элли заметила на доске новую надпись и спросила, что это.

– Это значит, что мы сделаем Черчу маленькую операцию, – сказал Луис. – Может, ему придется на одну ночь отлучиться к ветеринару. А когда он вернется, он будет сидеть во дворе и не захочет куда-то убегать.

– И перебегать дорогу? – спросила Элли.

«Ей всего пять, – подумал Луис, – а соображает неплохо».

– Или перебегать дорогу, – согласился он.

– Угу! – сказала Элли, и больше они к этой теме не возвращались.

Луис, уже готовый к тяжелому спору на повышенных тонах, был ошеломлен легкостью, с которой она согласилась. И тут он понял, насколько она была расстроена. Быть может, Рэчел была права насчет влияния на нее этого кладбища.

Сама Рэчел, готовившая завтрак Гэджу, одарила его благодарным взглядом, и Луис почувствовал, что она оттаивает; на этот раз мир готов был вернуться. И он надеялся, что навсегда.

Позже, когда большой желтый автобус увез Элли, Рэчел пришла к нему, обняла за шею и нежно поцеловала.

– Ты молодец, что это сделал, – сказала она. – Прости, что я была такой стервой.

Луис ответил на ее поцелуй, чувствуя тем не менее некоторую неловкость. Такие заявления от нее он слышал не впервые, и обычно они значили, что она добилась, чего хотела.

Тем временем Гэдж приковылял к передней двери и стал смотреть через стекло на дорогу.

– Бус, – сказал он. – Элли. Бус.

– Как он быстро растет, – сказала Рэчел.

– Подожди, пока не будет влезать в одежу, – сказал Луис. – Тогда остановится.

Она рассмеялась, и все снова было нормально. Она поправила ему галстук и отошла, окинув его заботливым взглядом с ног до головы.

– Прошел осмотр, сержант? – осведомился он.

– Хорош, хорош.

– Да, я знаю. Но похож я на специалиста? На человека, получающего двести тысяч долларов в год?

– Да нет, все тот же старый Лу Крид, – сказала она, хихикнув. – Танцующее животное.

Луис взглянул на часы:

– Танцующему животному пора напяливать туфли и бежать.

– Ты волнуешься?

– Да, немного.

– Брось, – сказала она. – Шестьдесят семь тысяч долларов в год за перевязку, рецепты от гриппа, противозачаточные пилюли для девиц…

– Не забудь еще успокоительное, – сказал Луис, снова улыбнувшись. Одной из вещей, удививших его во время первого осмотра лазарета, были ненормально большие запасы успокоительного, скорее уместные в лазарете военной базы, чем в университете.

Мисс Чарлтон, старшая сестра, цинично усмехнулась тогда: «Наш кампус – довольно нервное место, доктор Крид. Вы еще увидите».

Сегодня он увидит.

– Удачи тебе, – сказала Рэчел, опять целуя его. Но она была серьезна. – Помни, что ты администратор, а не санитар на побегушках.

– Хорошо, доктор, – сказал Луис смиренно, и они опять рассмеялись. Какой-то миг ему хотелось спросить: «Что, опять Зельда? Она все еще сидит в тебе? Ты так и не можешь забыть Зельду и то, как она умерла?» Но он, конечно, не собирался этого спрашивать. Как врач, он знал множество вещей, и главным среди них, быть может, являлся тот факт, что смерть так же естественна, как рождение.

Так ничего и не спросив, он только поцеловал ее еще раз и вышел.

На улице потеплело, лето все еще не сдавало позиций, небо было голубым и безоблачным, температура двадцать два градуса. Луиса удивило отсутствие опавшей листвы, смотреть на которую он так любил. Но он мог подождать.

Он залез в «хонду-сивик», которую они получили от университета, и выехал на дорогу. Рэчел должна была позвонить ветеринару, договориться насчет Черча, и все это должно было отогнать прочь все эти страхи смерти и чепуху насчет Кладбища домашних животных (просто удивительно, как это засело в голове!). Ни к чему было думать о смерти в такое прекрасное сентябрьское утро.

Луис включил радио и крутил, пока не наткнулся на «Рамонес», исполняющих «Рокэвэй бич». Он прибавил звук и запел тоже – плохо, но с большим удовольствием.

### 12

Первое, что он заметил, подъехав к университету, было непривычно оживленное движение. Машины, велосипеды, мотоциклы. Он резко затормозил, чтобы пропустить два последних, мчащихся от Дунн-холла. Его всегда раздражала убежденность мотоциклистов (и велосипедистов тоже), что все должны уступать им дорогу. Один из них помахал Луису, даже не оглянувшись. Луис, вздохнув, поехал дальше.

Второй неожиданностью было то, что на маленькой стоянке лазарета отсутствовала машина «скорой помощи». Это его насторожило. Лазарет был оборудован всем необходимым для лечения почти любой болезни. В нем было три оборудованных кабинета, выходящих в обширное фойе, а наверху размещались две палаты по пятнадцать коек каждая. Однако не было операционной или чего-нибудь похожего. На случай серьезных болезней имелась машина «скорой помощи», чтобы доставить пострадавшего в медицинский центр восточного Мэна. Стив Мастертон, помощник врача, который показывал Луису лазарет, посвятил его в историю последних двух лет; не без гордости он заявил, что за это время «скорая помощь» выезжала всего лишь тридцать восемь раз… не так уж плохо, если вспомнить, что здесь более десяти тысяч студентов, а всего в университете и около него обитают до семнадцати тысяч человек.

И вот в его первый рабочий день машины не было.

Он поставил машину там, где свежей краской было написано «Место доктора Крида», и поспешил внутрь.

Он застал там Чарлтон, седеющую, но моложавую женщину лет пятидесяти, которая мерила температуру девице в джинсах. Луис увидел, что девица недавно хорошо пожарилась на солнце, кожа у нее облезала.

– Доброе утро, Джоан, – сказал он. – Где машина?

– О, у нас тут настоящая трагедия, – сказала Чарлтон, вынимая термометр изо рта девицы. – Стив Мастертон во вторник пришел и увидел под машиной громадную лужу. Радиатор полетел. Они отвезли ее в ремонт.

– Жаль, – сказал Луис, но без особого сожаления. Самое главное, машина была не на вызове. – Когда мы получим ее обратно?

Джоан Чарлтон засмеялась.

– Вы еще не знаете наших университетских мастеров, – сказала она. – Они вернут ее к Рождеству, перевязанную ленточкой. – Она поглядела на студентку. – У вас легкая простуда. Примите две таблетки аспирина и не сидите на сквозняке… особенно в баре.

Девица вышла, бросив попутно оценивающий взгляд на Луиса.

– Наш первый клиент в новом семестре, – сказала Чарлтон. Она стряхивала термометр.

– Вы, кажется, не очень-то ею довольны.

– Я знаю таких, – сказала она. – Конечно, есть и другой тип – атлеты, которые продолжают играть даже с переломом, потому что не хотят подводить команду и стремятся прослыть суперменами, даже с риском для жизни. А это мисс Легкая Простуда. – Она кивнула головой в сторону окна, где Луис увидел девицу с загаром, шествующую в направлении общежития. В лазарете она выглядела измученной болезнью, но теперь шла проворно, кокетливо покачивая бедрами.

– Наш главный ипохондрик. – Чарлтон опустила термометр в стерилизатор. – Она побывала у нас за год две дюжины раз. Особенно часто заходила перед экзаменами. За неделю или чуть позже она обязательно подхватывала грипп или пневмонию. Такие всегда заболевают, когда боятся экзаменов.

– Что-то вы сегодня строги, – сказал Луис. Однако он слегка растерялся.

Она подмигнула ему:

– Я давно уже не принимаю таких вещей близко к сердцу. И вам не советую.

– Где сейчас Стивен?

– В вашем кабинете, отвечает на письма и пытается разобраться во всякой бюрократической ерунде, – сказала она.

Луис вышел. Несмотря на цинизм Чарлтон, на работе ему нравилось.


Оглядываясь назад, Луис мог бы подумать – если бы был в состоянии думать об этом, – что кошмары начались с того, когда в лазарет около десяти утра принесли умирающего парня, Виктора Паскоу.

До этого все было спокойно. В девять, спустя полчаса после прихода Луиса, пришли две медсестры, работающие с девяти до трех. Луис дал им по пончику и по чашке кофе и говорил с ними пятнадцать минут, разъясняя их обязанности во всех деталях. Потом вошла Чарлтон. Когда она уводила их из кабинета, он расслышал ее вопрос:

– У вас нет аллергии на дерьмо или рвоту? Тут вы этого насмотритесь.

– О Боже, – прошептал Луис и закрыл глаза. Но он смеялся. Эта грубая дама говорила правду.

Луис начал заполнять длинные списки имущества, наличия лекарств и оборудования («Каждый год, – жаловался Стив Мастертон, – каждый чертов год одно и то же. Почему просто не написать: «Комплект оборудования для пересадки сердца, стоимость восемь миллионов долларов»? Вот бы они удивились!») и совершенно запутался в них, мечтая о чашке кофе, когда откуда-то из фойе раздался крик Мастертона:

– Луис! Эй, Луис, идите сюда! У нас несчастье!

Панические нотки в голосе Мастертона заставили Луиса поспешить. Он сорвался со стула, как будто ожидал чего-то подобного. Оттуда, откуда шел голос Мастертона, раздался визг, высокий и резкий, как звон разбитого стекла, а следом звук пощечины и голос Чарлтон:

– Заткнись или убирайся к черту! Замолчи немедленно!

Луис ворвался в комнату и прежде всего увидел кровь. Ее было очень много. Одна из медсестер рыдала, другая, бледная, как сметана, прижала кулаки ко рту, растянув губы в кошмарной ухмылке. Мастертон стоял на коленях, пытаясь поднять голову парня, распростертого на полу.

Стив посмотрел на Луиса расширенными от страха глазами. Он попытался что-то сказать, но не смог. Люди, толпящиеся у входа, заглядывали внутрь, пытаясь что-либо увидеть. Луису представился гротескный образ: дети, смотрящие телевизор, пока мама не ушла на работу. Старое шоу «Сегодня» с Дэйвом и Фрэнком Блэр и добрым старым Дж. Фредом Муггсом. Он огляделся и заметил, что и у окон толпятся люди. С дверями он ничего не мог поделать, но…

– Закройте шторы, – обратился он к медсестре, которая визжала. Когда она не подчинилась, Чарлтон шлепнула ее по заду:

– Ты что, не слышишь?

Сестра взялась за механизм. Через минуту зеленые шторы закрыли окна. Чарлтон и Мастертон инстинктивно витали между парнем на полу и дверями, заслоняя его от зрителей.

– Принести носилки, доктор? – спросила Чарлтон.

– Несите, если хотите, – сказал Луис, стоящий позади Мастертона. – Я еще не видел, что с ним.

– Иди сюда, – велела Чарлтон девушке, которая все еще держалась за шторы. Она посмотрела на Чарлтон и всхлипнула.

– О, ах!

– Да-да, «о, ах» самое подходящее тут слово. Иди сюда! – Она рванула медсестру к себе, отчего у той взметнулась юбка в красно-белую полоску.

Луис приступил к осмотру своего первого пациента в Мэнском университете.

Это был молодой человек, лет двадцати, и Луис поставил ему диагноз за пару секунд: он умирал. Половина головы у него была снесена. Шея сломалась. Одна из ключиц прорвала кожу и торчала справа. Из головы на ковер обильно стекали кровь и желтая, напоминающая гной, жидкость. Луис мог видеть его мозг, серовато-белый, пульсирующий сквозь дыру в черепе. Это было, как смотреть через разбитое окно. Дыра была шириной около пяти сантиметров; если бы в голове у него сидел ребенок, он мог бы вылезти через это отверстие, как Афина из головы Зевса. Казалось невероятным, что он до сих пор жив. Неожиданно он вспомнил слова Джуда Крэндалла: «Вы могли чувствовать, как она колотит вас по жопе», и его матери: «Смерть есть смерть». Он почувствовал безумное желание рассмеяться. Смерть есть смерть на самом деле. Все верно.

– Беги за машиной, – бросил он Мастертону.

– Луис, машина же…

– Ах черт, – сказал Луис, хватаясь за голову. Он поглядел на Чарлтон. – Джоан, что вы делаете в таких случаях? Звоните в полицию или в госпиталь?

Джоан тоже выглядела взволнованной – большая редкость для нее. Но голос ее звучал четко:

– Доктор, я не знаю. При мне таких ситуаций никогда не возникало.

Луис подумал: «Надо вызвать полицию. Нельзя ждать, пока из госпиталя придет их машина».

– Может, отвезти его в Бангор на пожарке? У них, во всяком случае, есть сирена. Джоан, попробуйте их вызвать.

Она вышла, но он успел перехватить ее печальный взгляд и понял его причину. Этот молодой человек, крепкий и мускулистый, может быть, работавший летом маляром или дорожником и одетый только в красные спортивные шорты с белыми полосами, должен был умереть в любом случае. Он умер бы, даже если бы их машина была на ходу.

Но он еще двигался. Глаза его мигнули и открылись. Голубые глаза, радужная оболочка залита кровью. Он слепо водил ими вокруг. Лежащий пытался пошевелить головой, и Луис удержал его от этого, подумав о его сломанной шее. Видимо, травма мозга не устраняла боли.

«Дырка в голове, Боже мой, у него дырка в голове».

– Что с ним случилось? – спросил он Стива, подумав, что вопрос звучит довольно глупо. Вопрос стороннего наблюдателя. Но дырка в голове парня подтверждала: Луису осталось только наблюдать. – Пострадавшего привезла полиция?

– Какие-то студенты принесли его на одеяле. Не знаю, что случилось.

Надо было сделать следующий шаг. Это тоже входило в его обязанности.

– Пойди найди их, – сказал Луис. – Проведи через другую дверь. Мне необходимо с ними поговорить, но не хочу, чтобы они видели парня.

Мастертон с явным облегчением направился к двери и открыл ее, впустив хор взволнованных, испуганных, любопытных голосов. Луис услышал и вой сирены. Полиция была уже здесь. Луис почувствовал странное облегчение.

Умирающий издал булькающий звук. Он пытался что-то сказать. Луис слышал звуки, но слова нельзя было разобрать.

Луис нагнулся и сказал:

– Все будет хорошо, парень. – Говоря это, он подумал о Рэчел и Элли, и в желудке у него заурчало. Он зажал рот рукой.

– Гааа, – сказал молодой человек. – Гаааааа…

Луис оглянулся и увидел, что остался с умирающим один на один. Он слышал, как за дверью Чарлтон кричала медсестрам, что носилки лежат в комнате номер два. Луис сомневался, что они знают, где это: они работали первый день. Замечательное вступление в мир медицины! Зеленый ковер на полу был теперь посередине грязно-кровавым на том месте, где лежала голова умирающего, мозговая жидкость, к счастью, больше не вытекала.

– Кладбище домашних живо… – простонал парень и улыбнулся.

Эта улыбка была поразительно схожа с истерической ухмылкой одной из медсестер. Луис уставился на него, не поверив своим ушам. Потом он подумал, что это слуховая галлюцинация. «Он произнес несколько звуков, и мое подсознание соединило их в нечто связное в соответствии с моими мыслями». Но произошло и нечто другое, и он понял это: безумный страх приковал его к месту, по коже прошла дрожь… И все-таки он отказывался верить услышанному. Да, окровавленные губы умирающего прошептали что-то, но это могла быть и галлюцинация.

– Что вы сказали? – пробормотал он.

И тут четко, как у попугая или говорящей вороны, прозвучали слова:

– Это не простое кладбище.

Глаза, залитые кровью, были неподвижны; рот кривился в мертвой усмешке.

Ужас сжал сердце Луиса холодными руками и сдавил. Ему нестерпимо захотелось убежать из этого лазарета, подальше от окровавленной головы на полу. У него не было глубоких религиозных познаний, не было веры в потусторонние силы. Он оказался не готов к тому, с чем столкнулся… что бы это ни было.

Борясь с желанием бежать, он склонился еще ниже.

– Что вы сказали? – спросил он еще раз.

Усмешка.

– Земля тверже человеческого сердца, Луис, – прошептал умирающий. – Человек растит, что он может… и пожинает плоды.

«Луис, – подумал он, не поняв сначала всего остального. – О Боже, откуда он знает мое имя?»

– Кто вы? – спросил Луис дрожащим голосом. – Кто вы?

– Индеец… принес мне рыбу.

– Откуда вы знаете мое…

– Слушай. Ты…

– Вы…

– Гааа, – сказал молодой человек, и Луису показалось, что он чувствует в его дыхании запах смерти, разложения, распада.

– Что? – Луису захотелось потрясти его.

– Гаааааааа…

Молодой человек в красных шортах начал дергаться. Внезапно его мускулы напряглись. Отсутствующее выражение глаз изменилось; он, казалось, искал взглядом Луиса. Потом все исчезло. Луис подумал, что он заговорит снова, но глаза снова подернулись мутью… и начали гаснуть. Человек был мертв.

Луис сел, чувствуя, как одежда прилипает к телу; он насквозь пропотел. Темнота застилала его взор, мир начал медленно кружиться вокруг него. Медленно осознавая, что произошло, он отвернулся от мертвеца, спрятал голову в колени и до крови сдавил ногтями десны.

Через какое-то время все опять прояснилось.

### 13

После комната наполнилась людьми, словно они все ждали за дверью. Это еще усугубило охватившее Луиса чувство нереальности и дезориентации, о котором он читал в учебниках психологии, но никогда не испытывал, и это чувство еще больше его напугало. Ему казалось, что именно так должен чувствовать себя человек после большой дозы ЛСД.

«Как в бенефисе знаменитого актера, – подумал он. – Вначале сцена очистилась, чтобы умирающая Сивилла могла изречь пророчество, а потом входят статисты».

Появились медсестры, волоча тяжелые носилки. Следом шла Чарлтон, сказавшая, что полиция уже кое-что выяснила. Молодого человека сбила машина, когда он ехал на мотоцикле. Луис вспомнил о мотоциклистах, которых он встретил по пути.

За спиной Чарлтон стоял Стив Мастертон с двумя университетскими полицейскими.

– Луис, ребята, которые его принесли… – он прервался и тревожно спросил: – Луис, с вами все в порядке?

– Да-да, – сказал Луис, вставая. Его шатало. – Как его звали?

Один из полицейских ответил:

– Виктор Паскоу. Это сказала девушка, которая ехала с ним на мотоцикле.

Луис взглянул на часы и отнял две минуты. Из комнаты, куда Мастертон завел свидетелей, он слышал рыдания девушки. «Добро пожаловать в школу, леди, – подумал он. – Учитесь хорошо».

– Мистер Паскоу умер в десять часов девять минут, – сказал он.

Один из полицейских вытер рот ладонью.

Мастертон опять сказал:

– Луис, что с тобой? У тебя ужасный вид.

Луис открыл рот для ответа, когда одна из сестер неожиданно выронила носилки и бросилась прочь. По пути ее рвало в фартук. Зазвонил телефон.

Девушка, которая рыдала, теперь принялась выкрикивать имя умершего: «Вик! Вик! Вик!» – еще и еще. Бедлам. Один из полицейских спросил, могут ли они забрать ковер, и Чарлтон ответила, что не имеет права разрешить подобную реквизицию. Луис подумал в стиле Мориса Сендака: «Пусть все горит огнем!»

В его глотке опять родилось сдавленное хихиканье, но он смог его подавить. Действительно ли этот Паскоу произнес слова: «Кладбище домашних животных»? Называл ли он его по имени? Эти вопросы сбивали его с толку, сводили с ума. Но сознание уже обволакивало их успокоительным покровом. Конечно же, он говорил что-то другое (если вообще говорил). А Луис в шоке придал его словам неверный и невозможный смысл. Скорее всего Паскоу просто произносил бессвязные звуки, как он и думал с самого начала.

Луис мобилизовал все силы, все те качества, из-за которых администрация отдала ему эту должность, отвергнув еще пятьдесят трех претендентов. Вокруг не было никакого порядка; люди переходили с места на место.

– Стив, дай этой девушке успокоительное, – сказал он и тут же почувствовал себя лучше. Иррационализм происшедшего куда-то отодвинулся. Луис снова мог принимать решения.

– Джоан. Отдайте им ковер.

– Доктор, как мы его запи…

– Все равно отдайте. Потом отпустите ту сестру. – Он поглядел на другую медсестру, которая еще держала свой край носилок. Она смотрела на тело Паскоу, как загипнотизированная.

– Сестра! – громко сказал Луис, и она оторвала взгляд от трупа.

– Д-д-д…

– Как зовут другую девушку?

– К-к-кого?

– Ту, которую тошнило, – жестко выговорил он.

– Джу… Джуди. Джуди Делессио.

– А вас?

– Карла. – Теперь голос девушки был чуть потверже.

– Карла, приведите сюда Джуди. И уберите этот ковер. Сверните и уберите в кладовку за смотровой. Идите все. Дайте поработать специалистам.

Все задвигались. Скоро стихли крики в соседней комнате. Телефон, который было замолчал, зазвонил опять. Луис нажал на рычаг, не снимая трубки.

Старший из полицейских выглядел более дружелюбным, и Луис обратился к нему:

– Ну, что вы установили? Наверно, для вас это тоже неожиданно?

Полицейский кивнул и сказал:

– Да, за шесть лет это первый случай. Не очень-то хорошо начинается семестр.

– Еще бы, – сказал Луис. Он подошел к телефону и поднял трубку.

– Алло! Кто это… – начал возмущенный голос, но Луис, не слушая, набрал номер.

### 14

Суета продолжалась до четырех дня, когда Луис и глава университетской полиции Ричард Ирвинг сделали заявление для прессы. Молодой человек, Виктор Паскоу, ехал на мотоцикле с двумя другими, в числе которых была его невеста. Машина, управляемая Тремонтом Уитерсом, двадцати трех лет, шла по дороге из Ленгиллской женской гимназии к центру кампуса на скорости, превышающей допустимую.

Машина сбила Паскоу, и он ударился головой о дерево. Паскоу доставили в госпиталь его друзья и двое прохожих. Он умер через несколько минут. Уитерс был задержан за убийство.

Редактор студенческой газеты спросил, можно ли сказать, что Паскоу умер от травмы головы. Луис, думая об окошке, через которое он видел мозг, сказал, что предоставляет установить это судебному эксперту округа Пенобскот. Редактор спросил еще, не могли ли четверо молодых людей, принесших Паскоу в лазарет на одеяле, каким-либо образом ускорить его смерть.

– Нет, – ответил Луис. – Вовсе нет. По моему убеждению, мистер Паскоу был смертельно ранен в момент удара.

Были и еще вопросы, хотя немного, но этот ответ закончил пресс-конференцию. Потом Луис сидел в своем кабинете (Стив Мастертон ушел час назад, сразу после пресс-конференции – чтобы успеть к вечерним новостям, подумал Луис), пытаясь как-то осознать случившееся за этот день, набросить на него хоть какой-то покров обыденности. Они с Чарлтон просмотрели карты «группы риска» – студентов, угрюмо продолжающих учиться, невзирая на тяжкие недуги. В эту группу входили двадцать три диабетика, пятнадцать эпилептиков, четырнадцать параплегиков и другие: студенты с лейкемией, с церебральным параличом и мускульной дистрофией, слепые, двое глухих и один случай клеточной анемии, который Луис еще никогда не встречал.

Может быть, спокойнее всего в этот день был момент после ухода Стива. Чарлтон вошла и положила на стол Луиса розовую записку. «Ковер из Бангора будет завтра в 9.00», – прочитал он.

– Ковер?

– Его же надо заменить, – сказала она твердо. – Нельзя оставлять это пятно, доктор.

Нет, конечно. Если бы он каждый раз глядел из-за своего стола на это розовое пятно, то он вряд ли просидел бы здесь долго.

Он уже почти успокоился, когда миссис Бейлингс, ночная сиделка, сунула голову в дверь и сказала:

– Ваша жена звонит, доктор Крид.

Луис поглядел на часы и увидел, что уже полшестого; он должен был уйти полтора часа назад.

– Хорошо, Нэнси. Спасибо.

Он поднял трубку.

– Привет, дорогая. Я как раз…

– Луис, с тобой все в порядке?

– Да, конечно.

– Я слышала новости, Лу. Мне так жаль, – она прервалась. – По радио. Они передавали, как ты отвечал на какой-то вопрос. Звучало это очень солидно.

– Да? Я рад.

– Но ты уверен, что с тобой все нормально?

– Да, Рэчел. Все хорошо.

– Приезжай, – сказала она.

– Да-да, еду. – Дом казался ему спасением.

### 15

Она встретила его в дверях, и у него просто отвалилась челюсть. Она была в лифчике сеточкой, который ему так нравился, в полупрозрачных трусиках и… больше ни в чем.

– Выглядишь просто прелестно, – сказал он. – А где дети?

– Мисси Дэнбридж взяла их. Мы одни до восьми тридцати… то есть у нас два с половиной часа. Не будем терять их зря.

Она прижалась к нему. Он ощутил дивный аромат – розовое масло, что ли? Он обнял ее, сперва за талию, потом его руки дошли до ягодиц в то время, как ее язык вытанцовывал между его губ, все глубже забираясь в рот.

Наконец они разомкнули губы, и он чуть хрипловатым голосом осведомился:

– Ты ужинала?

– Только десерт. – И она принялась медленно тереться низом живота о его чресла, постепенно наращивая скорость. – Но обещаю, что накормлю тебя только тем, что тебе по вкусу.

Он потянулся к ней, но она отстранилась.

– Сперва наверх, – сказала она.


Она подвела его к горячей ванне, медленно раздела и окунула в воду. Затем взяла жесткую губку, висевшую на двери, густо намылила его и принялась тереть. Он чувствовал, как весь этот день – дьявольски трудный первый день смывается с него вместе с потом. Она сама вымокла, и трусики облегали ее, как вторая кожа.

Луис попытался выбраться, но она мягко толкнула его обратно.

– Что…

Она осторожно сжала его губкой – осторожно, но с едва заметным трением, вверх-вниз.

– Рэчел… – его прошиб пот, и не только от горячей воды.

– Тсс…

Это длилось почти вечность – когда блаженство достигло предела, рука, двигающая губку, замерла. Потом снова принялась сжимать и тереть, пока он не кончил с такой силой, что почувствовал боль в барабанных перепонках.

– О Господи, – сказал он, когда снова смог говорить. – Где тебя этому научили?

– В скаутах, – ответила она жеманно.


Она приготовила бефстроганов, который разогревался во время сцены в ванной, и Луис еще в четыре дня думавший, что захочет есть не раньше Хэллуина, с аппетитом съел две порции.

Потом она снова повела его наверх.

– Вот теперь, – сказала она, – покажи, что ты можешь сделать для меня.

Луис подумал, что все кончилось не так уж плохо.


После Рэчел надела свою старую пижаму, а Луис напялил фланелевую рубашку и почти бесформенные штаны, которые она именовала не иначе, как «ветошью», и так пошел за детьми.

Мисси Дэнбридж хотела узнать о происшествии, и он рассказал ей немного, меньше, чем она могла назавтра прочитать в «Бангор дейли ньюс». Он чувствовал себя сплетником, но Мисси не брала денег за сидение с детьми, он был благодарен ей за чудесный вечер, доставшийся им с Рэчел, и решил отблагодарить хотя бы таким образом.

Гэдж уснул еще до того, как Луис прошел милю, отделяющую дом Дэнбриджей от его собственного, да и Элли уже зевала. Он переодел малыша и уложил его в кроватку. Потом он почитал Элли книжку. Как обычно, она потребовала «Где живут дикари», но Луис уговорил ее согласиться на «Кота в шляпе». Она уснула через пять минут, и Рэчел подоткнула ей одеяло.

Когда он спустился вниз, Рэчел сидела в комнате со стаканом молока. На бедре у нее лежала открытая книжка Дороти Сэйерс.

– Луис, с тобой правда все в порядке?

– Конечно, дорогая, – сказал он. – Спасибо тебе. За все.

– Мы должны жить друг для друга, – сказала она, улыбаясь довольно весело. – Ты не пойдешь к Джуду выпить пива?

Он покачал головой:

– Ты что? Я совсем вымотался.

– Надеюсь, я смогла тебя хоть немного взбодрить?

– По-моему, да.

– Тогда налей себе молока, док, и пошли спать.


Он думал, что не сможет заснуть после всего пережитого за день, но стал медленно погружаться в сон, будто спускаясь по гладкой поверхности. Он читал где-то, что у среднего человека уходит всего семь минут на то, чтобы стереть все впечатления дня. Семь минут на обновление сознания и подсознания, как смена мишеней в тире. Во всем этом было что-то жуткое.

Он уже почти заснул, когда Рэчел откуда-то издалека произнесла: «…послезавтра».

– Ммм?

– Джоландер. Ветеринар. Он заберет Черча послезавтра.

– Ааа, Черч. Прощайся со своими яйцами, старина Черч. – Тут он окончательно заснул, крепко и без сновидений.

### 16

Что-то разбудило его позднее, какой-то шум, заставивший присесть в кровати, раздумывая, то ли это Элли упала на пол, то ли сломалась кроватка Гэджа. Тут луна вышла из-за туч, осветив комнату холодным белым сиянием, и он увидел стоящего в двери Виктора Паскоу. Шум раздался, когда Паскоу открывал дверь.

Он стоял там, с проломленной с левой стороны головой. Кровь у него на лице засохла, и он стал похож на индейца в боевой раскраске. Белела сломанная ключица. Он усмехался.

– Пойдем, доктор, – сказал Паскоу. – Нам нужно сходить в одно место.

Луис оглянулся. Жена спала мирным сном, свернувшись под желтым одеялом. Он снова поглядел на Паскоу, который недавно умер, а теперь стоял тут, живой. Луис не испугался. Он почти сразу понял, почему.

«Это сон, – подумал он с облегчением, что не нужно опять бояться. – Мертвые не возвращаются. Это физиологически невозможно. Этот молодой человек сейчас в Бангоре, на столе у патологоанатома. Может быть, тот поместил его мозг в грудную клетку после анализа ткани, а черепную коробку проложил бумагой – это легче, чем запихивать мозг обратно в череп, как деталь конструктора». Дядя Карл, отец несчастной Рути, говорил ему, что патологоанатомы иногда так делают, и еще всякое, что могло бы вызвать у Рэчел, с ее страхом смерти, непреодолимый ужас. Но Паскоу не было здесь. Он лежал в холодильнике, с биркой на ноге. «И уж во всяком случае, с него сняли те дурацкие красные шорты».

Однако встать было необходимо. Паскоу смотрел прямо на него.

Он откинул одеяло и спустил ноги на пол. Ковер, свадебный подарок бабушки Рэчел, впился холодным ворсом ему в пятки. Сон был потрясающе реальным. Настолько реальным, что он не решался последовать за Паскоу, пока тот не повернулся и не пошел назад. Луис не хотел, чтобы его касался живой мертвец, пусть даже во сне.

Шорты Паскоу блестели в лунном свете.

Они прошли через комнату, через столовую, через кухню. Луис ожидал, что Паскоу отодвинет засов двери, отделяющей кухню от пристройки, где стояли старый «форд» и «сивик», но Паскоу не стал этого делать. Вместо того чтобы открыть дверь, он просто прошел сквозь нее. Луис, глядя на это, подумал: «Вот как просто! Наверное, любой может это сделать».

Он попробовал и слегка удивился, натолкнувшись на деревянную преграду. Даже во сне он оказался твердолобым реалистом. Луис нажал на кнопку замка, поднял засов и прошел в гараж. Паскоу там не было, и Луис не удивился бы, если бы тот просто исчез. В снах это часто бывает. Может быть, исчезновение Паскоу знаменует собой начало следующего акта.

Но, как только Луис вышел из гаража, он снова увидел его, стоящего в лучах луны на краю лужайки – там, где начиналась тропа.

Теперь пришел страх, мягко вползающий в душу, обволакивающий ее удушливым дыханием. Он не хотел идти туда. Он остановился.

Паскоу оглянулся через плечо, и глаза его в лунном свете показались серебряными. Луис почувствовал холодный, безнадежный ужас. Сломанная ключица, полосы засохшей крови на лице. Но хуже всего были эти глаза. Во сне он не мог ни сопротивляться, ни изменить что-либо… как не мог изменить факт смерти Паскоу. Можно учиться двадцать лет, и все равно ты не сможешь помочь человеку с дыркой в черепе. Тут у тебя не больше возможностей, чем у водопроводчика или вызывателя дождя.

И, пока все эти мысли мелькали в его мозгу, он ступил на тропу и пошел вслед за шортами Паскоу, которые отсвечивали красным, как и засохшая кровь на его лице.

Ему не нравился этот сон. Совсем не нравился. Он был чересчур реален. Холодный ворс ковра, то, что он не мог пройти через дверь, как это бывает во сне… и теперь роса под его босыми ногами, и ночной ветерок, обдувающий тело. Когда начались деревья, он почувствовал под ногами хвою… еще одна деталь, слишком реальная для сна.

«Не думай об этом. Ты дома, в своей постели. Это всего лишь сон, не важно, насколько он правдоподобен. Как все другие сны, утром он покажется тебе смешным».

Сухая ветка больно оцарапала ему руку, и он вздрогнул. Впереди двигалась неясная тень Паскоу, и ужас Луиса отлился теперь в одну четкую мысль: «Я иду по лесу вслед за мертвецом. Я иду за мертвецом на Кладбище домашних животных, и это не сон. Господи, спаси, это не сон. Это наяву».

Они вышли к лесистому холму. Путь плавно изогнулся среди деревьев и углубился в подлесок. Теперь земля у него под ногами превратилась в холодный кисель, чавкающий, засасывающий. Он чувствовал, как грязь просачивается между пальцев.

Он тщетно попытался проснуться.

Никаких результатов.

Они достигли поляны, и луна снова показалась из-за облаков, озарив кладбище призрачным светом. Памятники – доски и куски жести, выпрошенные у родителей и неуклюже обработанные ножницами и молотком, вырисовывались четко, в трех измерениях, отбрасывая густые тени.

Паскоу остановился возле «кота Смэки, он был послушным» и повернулся к Луису. Ужас нарастал по мере того, как увеличивалось мягкое, но непреклонное давление на его мозг. Паскоу усмехался. Окровавленные губы раздвинулись, обнажив зубы; обезображенное лицо под луной светилось мертвенной белизной.

Он поднял руку и указал на что-то. Луис поглядел туда и застонал. Глаза его расширились, и он поднес кулаки ко рту. Щеки его были мокрыми, и он осознал, что плачет от предельного ужаса.

Валежник, от которого Джуд Крэндалл отозвал Элли, превратился в груду костей. Кости шевелились. Они шуршали и щелкали, челюсти, зубы, бедра, ключицы; он видел ухмыляющиеся черепа людей и животных. Кости ног сгибались и разгибались в суставах.

И они шевелились, они ползали.

Паскоу подошел к нему – окровавленное лицо блестело в лунном свете, и остатки сознания Луиса свелись к навязчивой мысли: «Ты должен закричать, чтобы проснуться; не важно, что ты скажешь Рэчел, Элли, Гэджу, соседям, ты должен закричать, чтобы проснуться. Закричатьчтобыпроснутьсязакричатьчтобы…»

Но ему удалось только слабо прохрипеть. Такой звук мог издать мальчик, не научившийся еще свистеть.

Паскоу подошел еще ближе и заговорил.

– Нельзя открывать дверь, – сказал он. Он смотрел на Луиса сверху, потому что тот упал на колени. Выражение его лица Луис принял сперва за сочувствие. Но это, конечно, было не сочувствие; просто холодное упорство. Тут он показал на шевелящиеся кости. – Не ходи туда, как бы тебе этого ни хотелось. Нельзя нарушать эту границу. Помни: там больше силы, чем ты думаешь. Это древняя сила, и она не знает покоя. Помни об этом.

Луис снова попытался закричать, но не смог.

– Я пришел как друг, – сказал Паскоу, но было ли «друг» тем словом, что он действительно сказал? Луис не знал этого. Паскоу словно говорил на иностранном языке, который Луис понимал каким-то чудом… и вместо слова «друг» Паскоу употребил какое-то другое слово, которое Луис не мог перевести. – Помни, что твоя гибель и гибель всех, кого ты любишь, совсем близка. – Он подошел к Луису вплотную, и можно было чувствовать исходящий от него запах смерти.

Паскоу, говорящий с ним.

Тихое, безумное щелканье костей.

Луис попытался отодвинуться от мертвеца и зацепил памятник, который повалился на землю. Лицо Паскоу опустилось вниз.

– Доктор, помни.

Луис опять попробовал закричать, и мир завертелся вокруг – но он все еще слышал щелканье шевелящихся костей в тишине ночи.

### 17

На то, чтобы заснуть, в среднем уходит, если верить учебнику физиологии, семь минут; на то, чтобы проснуться, – от пятнадцати до двадцати. Как будто вы спите в воде, из которой труднее вылезти, чем в нее погрузиться. Пробуждение проходит через несколько стадий, от глубокого сна до легкой дремоты, при которой спящий уже слышит звуки и даже может отвечать на вопросы… но фрагменты сна могут еще присутствовать.

Луис слышал щелканье костей, но постепенно звук стал более резким, более металлическим.

Звон… или вопли?.. Что-то покатилось. «Ну вот, – промелькнуло у него в голове, – кости рассыпались».

Он услышал голос дочери, зовущей:

– Гэдж, лови! Лови!

Вслед за этим послышались радостные вопли Гэджа, после которых Луис открыл глаза и увидел потолок собственной спальни.

Он все время был дома, у себя в комнате. Все это сон. Пускай ужасный, пускай до безумия реальный – это был сон. Только отголоски его подсознания.

Металлический звук возник опять. Это каталась одна из игрушечных машинок Гэджа.

– Гэдж, лови!

– Лови! – запищал Гэдж. – Лови-лови-лов-и!

Бум-бум-бум. Маленькие ножки Гэджа простучали по полу. И он, и Элли хохотали.

Луис поглядел направо. Рэчел не было, одеяло заправлено. Солнце поднялось уже высоко. Он посмотрел на часы и увидел, что уже восемь. Рэчел не разбудила его… скорее всего нарочно.

В другое время это бы его рассердило, но сейчас ему было не до того. Он сделал глубокий вдох и вытянулся на кровати, вбирая в себя блаженство реального, пронизанного солнцем мира. В солнечном луче танцевали пылинки.

Рэчел позвала снизу:

– Элли, иди завтракать, скоро придет автобус.

– Сейчас! – Топот ног. – Вот твоя машинка, Гэдж. Я пошла.

Гэдж недовольно захныкал. Хотя разобрать было трудно – слышалось только «Гэдж», «бибика» и «элли-бус», – он, без сомнения, требовал, чтобы Элли осталась. Ему она нужнее, чем дошкольному образованию.

Снова голос Рэчел:

– Иди попрощайся с папой, Элли.

Элли вошла в комнату в своем красном платьице, волосы ее были завязаны в хвост.

– Я сейчас встану, малышка, – сказал он. – Иди, а то опоздаешь.

– Пока, папа! – Она вбежала, чмокнула его в небритую щеку и бросилась вниз.

Сон начал терять очертания, отступать. Но он еще не исчез.

– Гэдж! – позвал он. – Иди поцелуй папу!

Гэдж игнорировал призыв. Он со всей возможной скоростью последовал за Элли, повторяя «лови-лови-лови» во всю силу легких. Луис заметил его неуклюжую маленькую фигурку в распашонке и штанишках.

Рэчел опять подала голос:

– Луис, где ты там? Проснулся?

– Да, – ответил он, садясь в кровати.

– Я пошла. Пока! – Голос Элли и вслед за этим скрип входной двери и рев Гэджа.

– Тебе одно яйцо или два? – спросила Рэчел.

Луис откинул одеяло и ступил на ворс ковра, готовясь сказать, что он не хочет яиц, только овсянки… и слова замерли у него на губах.

На ногах его налипли грязь и хвоя.

Сердце подпрыгнуло к горлу, как чертик в коробочке. Глаза вылезли на лоб, зубы непроизвольно прикусили язык. Он поднял одеяло. Простыни были мокрыми и грязными.

– Луис?

Он увидел на коленях сосновые иглы и внезапно взглянул на правую руку. Там была царапина, свежая царапина, от сухой ветки, оцарапавшей его… во сне.

«Я сейчас закричу».

Холодный страх опять затопил его сознание. Реальность исчезла. Реальностью было вот это – хвоя, грязь на простынях, кровоточащая царапина на руке.

«Я сейчас закричу, а потом свихнусь и смогу ни о чем этом не думать».

– Луис? – Рэчел стояла внизу у лестницы. – Ты что, опять заснул.

Какое-то время он боролся с собой, собирал в кулак все свои силы, как в тот момент, когда умирающего Паскоу принесли в лазарет на одеяле. Он победил. Победила мысль, что она не должна видеть его таким, с грязными ногами, с выпученными глазами, раздавленного страхом.

– Иду, – сказал он бодрым голосом. Язык ворочался с трудом, но сознание работало, и он вдруг подумал о том, как же близко к повседневной жизни находится безумная иррациональность.

– Одно яйцо или два? – спросила она во второй или третий раз. Слава Богу.

– Два, – сказал он, почти не сознавая, что говорит. – Яичницу.

– Хорошо, – сказала она, снова спускаясь вниз.

Он закрыл глаза, но в темноте перед ним снова предстал серебряный взгляд Паскоу. Он открыл глаза опять и быстро, как можно быстрее, чтобы отогнать мысли, направился в ванную, захватив с собой грязные простыни. Их он по дороге запихнул в корзину.

Почти бегом он вошел в ванную, пустил горячую воду и смыл грязь с ног и коленей.

Теперь он чувствовал себя лучше, по крайней мере мог себя контролировать. Его поразила мысль, что так ведут себя убийцы, считающие, что скрыли все следы преступления. Он даже засмеялся. Он вытирался полотенцем и смеялся, не в силах остановиться.

– Эй, иди сюда! – позвала Рэчел. – Что это тебя так развеселило?

– Вспомнил старую шутку, – ответил Луис, продолжая смеяться, несмотря на испуг. Смех вырывался из его губ тяжело, как камни, ударяющиеся о стену. Он подумал, как хорошо поступил, запихнув простыни в корзину с грязным бельем. Рэчел ни в коем случае не должна их увидеть, пока они снова не окажутся на постели чистыми. Стирала их Мисси Дэнбридж. Он заколебался, не скажет ли она Рэчел о своем открытии, но потом успокоился. Представив только, как Мисси шепотом сообщает мужу о странных сексуальных играх Кридов, которые подразумевают посыпание постели грязью и хвоей.

Это мысль вызывала у него все больший смех.

Последние смешки стихли, пока он одевался, и он осознал, что чувствует себя лучше. Он не понимал, как это возможно, но это было так. Комната имела нормальный вид, если не считать растерзанной постели. Он быстро заправил ее.

«Может быть, именно так ведут себя люди при встречах с необъяснимым, – подумал он. – Может, так и надо себя вести, сталкиваясь с иррациональным, выходящим за грань нормальных причин и следствий нашего нормального мира. Может, так ты будешь реагировать и на летающую тарелку, что пролетит однажды над твоим домом, отбрасывая маленькую черную тень, и на дождь из лягушек, и на руки из-под кровати, которые среди ночи вдруг ухватят тебя за ногу. Можно смеяться или плакать… но, если ты хочешь оставаться собой и сохранить рассудок, научись не замечать эти ужасы, как камни в почках».

Гэдж сидел на своем стульчике, держа в ручонках чашку какао и обильно поливая им стол. Он измазал какао даже пол под стулом.

Рэчел вышла из кухни с яичницей и чашкой кофе.

– Так что это за шутка, Лу? Ты смеялся, как привидение. Я даже испугалась.

Луис открыл рот, не зная, что сказать, и тут вспомнил шутку, которую услышал неделю назад в магазине, про еврея-портного, купившего попугая, который знал только одну фразу: «Ариэль Шарон свихнулся».

Когда он закончил, Рэчел тоже смеялась, и Гэдж тут же присоединился к матери.

«Замечательно. Наш герой сумел объяснить все – и грязные простыни, и смех в ванной. А теперь он читает утреннюю газету или делает вид, чтобы никто ничего не заметил».

Думая так, Луис развернул газету.

«Только так, – думал он с неизъяснимым облегчением. – Как камень в почках, и все… и рассказывать об этом можно только у камина, сидя с друзьями, когда за окном темно, и поднимается ветер, и разговор заходит о необъяснимом. Таким рассказам грош цена».

Он съел яичницу. Поцеловал Рэчел и Гэджа. Поглядел, выходя, на белый бак с грязным бельем. Все было о’кей. Стояло по-летнему теплое, спокойное утро, и все было в порядке. Он прошел мимо тропы, когда направлялся к гаражу, но ничего не случилось. Он не обращал внимания.

Все было нормально, пока он не проехал десять миль, а потом его так затрясло, что он был вынужден свернуть с дороги и остановиться на пустынной утром площадке перед китайским ресторанчиком Синга недалеко от Медицинского центра восточного Мэна… где должно было лежать тело Паскоу. В центре, а не у Синга. Вик Паскоу больше не зайдет сюда отведать «му-гу гай панг».

Дрожь сотрясала его тело. Луис ощущал полную беспомощность и ужас не от страха перед чем-то непостижимым, а от сознания, что он может лишиться рассудка. Он чувствовал себя так, словно его голову сдавливала невидимая проволока.

– Не надо, – прошептал он. – Ну пожалуйста.

Он включил радио и наткнулся на Джоан Баэз, поющую об алмазах и ржавчине. Ее мягкий, негромкий голос успокоил его, и, когда песня закончилась, он смог ехать дальше.


Войдя в лазарет, он поздоровался с Чарлтон и прямиком направился в ванную, уверенный, что у него ужасный вид. Ничего подобного. Под глазами были небольшие синяки, но этого не заметила даже Рэчел. Он смочил лицо холодной водой, пригладил волосы и вышел.

В его кабинете сидели Стив Мастертон и индиец-врач Сурендра Харду, которые пили кофе и просматривали карты «группы риска».

– Привет, Лу, – сказал Стив.

– Доброе утро.

– Надеюсь, сегодня не будет такого, как вчера, – сказал Сурендра.

– Да уж, мы все перенервничали.

– У Сурендры тоже были приключения этой ночью, – сказал Стив, ухмыляясь. – Расскажи ему.

Харду протер очки и улыбнулся.

– В час ночи двое парней притащили свою подружку. Она была совсем пьяная, отмечали начало учебы, понимаешь? Она оцарапала бедро довольно глубоко, но я сказал, что ничего страшного нет. Тогда она попросила перевязать, ну и я…

Сурендра нагнулся над воображаемым бедром. Луис тоже начал улыбаться, сообразив, что произошло.

– Ну и, когда я нагнулся, она наблевала мне прямо на голову.

Мастертон прыснул, и Луис вслед за ним. Харду вежливо улыбался, как будто это случалось с ним тысячи раз в тысячах жизней.

– Сурендра, с какого часу ты здесь? – спросил Луис.

– С полуночи. Я уже закончил. Но я жду, когда ты меня отпустишь.

– Что ж, иди, – сказал Луис, пожимая его маленькую коричневую руку. – Иди домой спать.

– Мы уже почти просмотрели карты, – сказал Мастертон. – Благодари Бога, Сурендра.

– Воздержусь, – улыбаясь, ответил Харду. – Я ведь не христианин.

– Тогда спой «Харе Кришна» или что-нибудь такое.

– Всего хорошего, – сказал Харду, продолжая улыбаться, и вышел.

Луис и Стив какое-то время смотрели ему вслед, а потом поглядели друг на друга и рассмеялись. Для Луиса этот смех был просто необходим.

– Ну вот, с «группой риска», считай, покончили, – сказал Стив. – Теперь пора разобраться с наркоманами.

### 18

Когда в десять часов не явился агент фирмы по продаже лекарств, которого они ждали, он позвонил в регистратуру и запросил все сведения о Викторе Паскоу. После явился агент и вместо лекарств предложил Луису сезонный билет на игры «Новоанглийских патриотов» со скидкой.

– Нет, спасибо, – сказал Луис.

– Я и не ожидал, что вы согласитесь, – сказал агент и ушел.

Днем Луис сходил в закусочную и взял сандвич с тунцом и коку. Он перекусил в кабинете, просматривая полученные документы Паскоу. Он искал какую-либо связь с собой или хотя бы с северным Ладлоу, где находится Кладбище домашних животных, тщетно надеясь найти рациональное объяснение всему происшедшему. Может быть, этот парень вырос в Ладлоу, может, он даже похоронил в том месте собаку или кошку.

Он не смог обнаружить никакой связи. Паскоу был родом из Бергенфилда, штат Нью-Джерси, и учился на инженера-электрика. В нескольких отпечатанных листках Луис не нашел ничего, касающегося себя.

Он допил коку, слушая, как соломинка скребет по дну стакана, и выбросил мусор в ведро. Ленч был легким, но он наелся. Чувства постепенно приходили в норму, ночной кошмар казался все более далеким и нереальным.

Он полистал записную книжку и опять позвонил. На этот раз ему был нужен морг Медицинского центра.

Когда его соединили с клерком, занимающимся патологией, он представился и сказал:

– У вас там наш студент, Виктор Паскоу…

– Нет, – сказал голос. – Его уже здесь нет.

У Луиса внутри все сжалось. Наконец он выдавил:

– Что?

– Его тело прошлой ночью увезли к родителям. Приехал парень из похоронной компании и забрал. Его увезли на «Дельте», – зашуршали бумаги, – да, на «Дельте», рейс 109. А вы думали, что он сбежал на танцы?

– Да нет, – сказал Луис. – Я только… – Что «только»? Нельзя было думать об этом. Нужно забыть, стереть все из памяти. Новые вопросы могли лишь добавить неприятностей. – Я только удивился, что все так быстро, – закончил он наконец.

– Ну, его вскрыли еще вчера, – снова призрачное шуршание бумаг, – в три двадцать, доктор Ринсвик. Тем временем его отец оформил все документы. Думаю, тело прибыло в Ньюарк в два ночи.

– Ну что ж, тогда…

– Если только они не отправили его по ошибке куда-нибудь еще. Такое бывает, но не с «Дельтой». «Дельта» всегда аккуратна. У нас был парень, который утонул во время рыбалки в округе Аростук, возле одного из городишек, которые обозначены далеко не на всех картах. Он перебрал пива и булькнул с лодки. Приятели двое суток вытаскивали его из этой глуши, и вы догадываетесь, во что он превратился. Потом его отослали домой в Грэнд-Фоллс, штат Миннесота, и ошиблись. Сначала он попал в Майами, потом в Де-Мойн, потом в Фарго в северной Дакоте. Наконец кто-то смекнул, но к тому времени прошло уже три дня. Парень был черный и вонял, как протухшая свинина. Шестерым носильщикам стало плохо.

Голос на другом конце провода рассмеялся.

Луис закрыл глаза и сказал:

– Хорошо, спасибо.

– Могу дать вам домашний телефон доктора Ринсвика, если хотите, но он по утрам обычно играет в гольф в Ороно.

– Нет, не надо. – Луис повесил трубку.

«Пора кончать с этим, – подумал он. – Когда тебе снился этот дурацкий сон, тело Паскоу лежало в Бергенфилде. И все, нечего больше об этом думать».


Пока он ехал домой, у него появилось очень простое объяснение грязных следов на постели.

Это единичный случай хождения во сне, вызванный нервным шоком от смерти студента на его глазах в первый же день работы.

Это объяснило все. Сон казался таким реальным потому, что большая часть его и было реальной, ворс ковра, роса, сухая ветка, оцарапавшая ему руку. Это объясняло и то, что Паскоу смог пройти через дверь, а он нет.

В голове у него встала картина, как Рэчел ночью сходит вниз и застает его колотящимся в закрытую дверь в попытке пройти сквозь нее. Мысль вызвала у него усмешку. Это само по себе уже плохо.

С помощью этой гипотезы он мог объяснить и причины столь странного сна – и сделал это с облегчением. Он отправился на Кладбище домашних животных из-за того, что оно было в его сознании связано с ближайшим по времени стрессом. Это была причина серьезной ссоры с женой… И еще, думал он с растущим чувством освобождения, связанная с первым постижением его дочерью идеи смерти, что в его подсознании как-то соединилось со смертью его первого пациента.

«Чертовски удачно я вернулся домой – даже не помню, как это произошло. Должно быть, дошел на автопилоте».

Действительно, удачно. Он представил, как просыпается возле могилы кота Смэки, растерянный, мокрый от росы и, возможно, обделавшийся от страха, а Рэчел ищет его.

Но все, с этим покончено.

«Вот и все, – подумал Луис с невероятным облегчением. – Слушай, а как же быть с тем, что он говорил, когда умирал?» Но он быстро отогнал эту мысль.


Вечером, пока Рэчел гладила, а Элли с Гэджем сидели у телевизора, захваченные «Маппет-шоу», Луис сказал, что хочет пройтись подышать воздухом.

– Ты вернешься помочь мне уложить Гэджа? – спросила Рэчел, не поднимая глаз от утюга. – Ты же знаешь, он лучше засыпает с тобой.

– Конечно.

– Ты куда, папа? – спросила Элли, не отрываясь от телевизора, где миссис Пигги готовилась залепить в глаз Кермиту.

– Недалеко, дорогая.

– А-а.

Луис вышел.

Через пятнадцать минут он был на Кладбище домашних животных, с любопытством оглядываясь и борясь с сильным чувством дежа вю. Он, без сомнения, был здесь ночью: табличка, обозначающая место последнего упокоения кота Смэки, была повалена. Он вспомнил, где во сне стояло привидение Паскоу, и направился к валежнику.

Здесь ему не нравилось. От одного воспоминания о превращении этих мертвых деревьев в груду костей бросало в дрожь. Он заставил себя подойти и потрогать одно дерево. Сучок, на котором оно держалось, вдруг обломился, и Луис едва успел отскочить, прежде чем ствол придавил ему ногу.

Он прошелся вдоль валежника. С обеих сторон его ограждал непроходимый подлесок. Луис подумал, что пройти на ту сторону можно, только преодолев эту кучу. Вокруг у самой земли стлались обильно разросшиеся заросли крапивы – Луис часто слышал похвальбы разных людей, якобы невосприимчивых к ней, но знал, что на самом деле таких почти нет. Дальше он заметил громадные и невероятно колючие кусты терновника.

Луис отошел назад, к центру кучи. Он смотрел на нее, засунув руки в карманы.

«Не хочешь ли попробовать перелезть через нее, а?

Нет-нет, босс. Зачем мне эти глупости?

Замечательно. Иначе это был бы прямой путь в твой же лазарет, Лу, со сломанной ногой.

Конечно! Какая глупость».

Несмотря на эти мысли, он вдруг начал карабкаться на валежник.

Он уже был на полпути вверх, когда под ногой что-то сдвинулось с тяжелым треском.

«Кости рассыпались, док».

Когда треск раздался снова, Луис начал поспешно карабкаться обратно. Рубаха вылезла у него из штанов.

Он достиг земли без происшествий, ладони его были в бурой пыли от коры. Он пошел назад к тропе, ведущей к дому, где дети ждали от него вечерней сказки, к Черчу, который проводил сегодня последний день в качестве донжуана, к чаепитию на кухне с женой.

Он еще раз оглядел поляну, подавленный ее молчанием. Откуда-то появился туман, начинающий обволакивать могилы. Эти концентрические круги… словно, сами того не зная, поколения детишек Северного Ладлоу воздвигали копию Стоунхенджа.

«Но, Луис, ты уверен, что это все?»

Хотя он успел бросить только беглый взгляд за валежник, прежде чем треск заставил его спуститься, ему показалось, что он увидел тропу, уходящую дальше в леса.

«Не твое дело, Луис. Пусть себе уходит.

Правильно, босс».

Луис повернулся и пошел домой.


Он не спал этой ночью еще через час после того, как улеглась Рэчел. Перелистал стопку медицинских журналов, которые уже читал, не признаваясь себе, что мысль о сне заставляла его нервничать. Он никогда раньше не страдал лунатизмом, и откуда он знал, что это единичный случай… что это не произойдет опять?

Он услышал, как Рэчел встала, а потом нежно позвала:

– Лу? Дорогой, ты идешь?

– Сейчас, – сказал он, выключая свет над столом.


В этот раз отход ко сну занял у него больше семи минут. Во всяком случае, когда он лежал и слушал сонное дыхание Рэчел, видение Паскоу показалось ему меньше похожим на сон. Вот сейчас он закроет глаза и услышит скрип двери, и войдет наш домашний призрак, Виктор Паскоу, в своих красных шортах, с торчащей ключицей.

Луис поежился, представив почему-то, как холодно сейчас вылезать из постели и тащиться на Кладбище домашних животных, снова видеть эти грубые круги, залитые лунным светом, и тропу, уходящую в дальние леса. Думая об этом, он немедленно просыпался.

Уже за полночь сон сморил его. В этот раз ему ничего не снилось. Он проснулся в семь тридцать от звуков бьющего в окно холодного дождика. С преувеличенным вниманием осмотрел простыни. Они были белоснежными. Ноги его, хоть и со свежими мозолями, тоже были чистыми.

Луис, насвистывая, отправился в ванную.

### 19

Мисси Дэнбридж сидела с Гэджем, пока Рэчел отвозила Черча к ветеринару. В этот вечер Элли не могла заснуть до одиннадцати, объясняя, что она не может спать без Черча, и требуя воду стакан за стаканом. Наконец Луис отказался давать ей еще, боясь, что она описается. Это вызвало такой приступ ярости, что Луис с Рэчел недоуменно уставились друг на друга.

– Она боится за Черча, – сказала Рэчел. – Не трогай ее, Лу.

– Ничего, я надеюсь, это ненадолго.

Луис был прав. Крики Элли скоро перешли в сдавленные всхлипывания. Потом настала тишина. Когда Луис зашел к ней, она спала на полу, обняв кошачью корзинку, где Черч почти никогда и не спал.

Он взял ее на руки, перенес на кровать, бережно убрал с ее лба растрепавшиеся волосы и поцеловал. По внезапному наитию он прошел в комнату, взял листок бумаги, написал: «Буду завтра, люблю, Черч», – и приладил листок к кошачьей корзинке. Потом он вернулся к Рэчел. Она ждала его. Они уснули в объятиях друг друга.


Черч вернулся домой в пятницу, когда кончилась первая рабочая неделя Луиса; Элли приготовила ему подарок, потратив часть денег, выдававшихся ей, на коробку кошачьих лакомств, и едва не отшлепала Гэджа за попытки подергать кота за хвост. Гэдж захныкал, но не очень недовольно – для него выговор Элли был равносилен Божьему наказанию.

Вид Черча опечалил Луиса. От его былого проворства не осталось и следа. Он больше не расхаживал с гордым видом; теперь его походка была медленной и осторожной, как у инвалида. Он позволял Элли таскать себя на руках. Он не собирался выходить, даже в гараж. Он изменился. Может, это было и к лучшему.

Ни Рэчел, ни Элли, казалось, ничего не заметили.

### 20

Бабье лето пришло и прошло. Листья пожелтели, потом быстро пожухли. После одного холодного дождя в середине октября они начали опадать. Элли начала приносить из садика украшения, которые они готовили к Хэллуину, и рассказывала Гэджу историю про Всадника без головы. Гэдж радостно лопотал про какого-то Дядю Чихача, когда его укладывали спать. Рэчел смеялась до слез. Это было для них хорошее время.

Работа Луиса вошла в нормальную колею. Он осматривал пациентов, ходил на собрания Совета колледжей, писал очерки в студенческую газету о борьбе с наркоманией и способах предупреждения гриппа, который должен был опять свирепствовать грядущей зимой. Во вторую неделю октября он поехал на Новоанглийскую конференцию работников университетской медицины в Провиденс с докладом о юридическом обеспечении лечения студентов. Виктор Паскоу упоминался в этом докладе под псевдонимом «Генри Монтес». Доклад приняли хорошо. Он начал работать над бюджетом лазарета на будущий год.

Вечера также приобрели обыденность: возня с детьми после ужина, потом пиво у Джуда Крэндалла. Иногда Рэчел тоже ходила с ним, если Мисси соглашалась часок посидеть с детьми, а временами к ним присоединялась Норма, но обычно Луис сидел вдвоем с Джудом. Старик казался Луису уютным, как домашние тапки, и он знал всю историю Ладлоу за последние триста лет, как будто жил здесь все это время. Он рассказывал, но никогда не спорил. Он никогда не надоедал Луису. Хотя Рэчел частенько украдкой зевала, слушая его.

Он переходил дорогу в течение десяти или больше вечеров, а в остальные дни они с Рэчел занимались любовью. Никогда с первых лет брака они не любили друг друга так часто и с таким удовольствием. Рэчел говорила, что всему виной здешняя артезианская вода; Луис был склонен обвинять мэнский воздух.

Смерть Виктора Паскоу в первый день семестра начала стираться в памяти как студентов, так и самого Луиса, хотя родные Паскоу, без сомнения, еще горевали. Луис слушал по телефону плачущий, безутешный голос его отца, который хотел только услышать от Луиса, что он сделал все возможное, и Луис заверил его в этом. Он ничего не рассказал о своем страхе, о кровавом пятне на ковре и о всех вещах, в которые сам теперь с трудом верил. Но все прочие уже стали забывать о существовании Паскоу.

Луис еще помнил про сон и свое хождение во сне, но это будто произошло с кем-то другим или он увидел нечто подобное по телевизору. Это было похоже на его единственный в жизни визит к проститутке в Чикаго шесть лет назад: так же отдаленно и неправдоподобно, как дальнее эхо.

Он уже не думал о том, что сказал (или не сказал) умирающий Паскоу.

В ночь Хэллоуина ударил мороз. Луис и Элли начали с Крэндаллов. Элли с завыванием проехалась на метле через кухню Нормы и была вознаграждена словами:

– Самое остроумное, что я видела… правда, Джуд?

Джуд согласился и зажег сигарету.

– Луис, а где Гэдж? Я думал, ты и его нарядишь.


Они действительно хотели взять Гэджа, тем более что Рэчел с Мисси Дэнбридж соорудили ему чудесный костюм привидения с бумажными крыльями – но он покашливал, и после прослушивания легких и осмотра термометра за окном, который показывал всего лишь пять градусов, было решено оставить его дома.

Элли обещала принести Гэджу конфет, но не особенно опечалилась, что заставило Луиса подумать, что она даже рада, что Гэдж не помешает ей… или не украдет у нее часть похвал.

– Бедный Гэдж, – протянула она тоном, припасенным для случаев недомогания, хотя Гэдж совсем не казался бедным, сидя на диване рядом с Черчем и смотря телевизор.

– Элли – ведьма, – отозвался Гэдж без особого интереса и опять повернулся к экрану.

– Бедный Гэдж, – сказала Элли еще раз, вздыхая. Луис подумал о крокодиловых слезах и усмехнулся. Элли потянула его за руку.

– Папа, пошли, пошли, ну, скорее.


– Гэдж подхватил простуду, – сказал Луис.

– Да, жаль, – сказала Норма, – придется подождать до следующего года. Подставляй-ка сумку, Элли… о-оп!

Она вынула из стола яблоки и плитку «сникерса», но они тут же выпали у нее из рук. Луиса немного шокировала ее неуклюжая, скрюченная рука. Он нагнулся и подобрал подарки. Джуд засунул их в сумку Элли.

– Положите-ка еще вон то яблоко, с бочком, – сказала Норма.

– Чудесно, – сказал Луис, пытаясь засунуть яблоко в сумку Элли, но она отступила.

– Не хочу с бочком, папа, – сказала она, глядя на отца, как на ненормального. – Пятна… фу!

– Элли, это очень невежливо!

– Не ругайте ее за правду, Луис, – сказала Норма. – Только дети говорят то, что думают. Это и делает их детьми. Пятна действительно не очень красиво выглядят.

– Спасибо, миссис Крэндалл, – сказала Элли, с торжеством поглядев на отца.

– На здоровье, дорогая.

Джуд проводил их до крыльца. Двое маленьких призраков шли по дороге, и Элли признала в них приятелей по садику. Она зазвала их назад на кухню, и какое-то время Джуд с Луисом остались вдвоем.

– Ей, кажется, хуже, – сказал Луис.

Джуд кивнул, гася окурок в пепельнице.

– Да. Это у нее каждую зиму, но сейчас хуже всего.

– Что говорит доктор?

– Да ничего. Что он может сказать, если она не хочет, чтобы он ее смотрел?

– Но почему?

Джуд поглядел на Луиса, и при свете яркой лампы, выставленной для духов, лицо его показалось очень беззащитным.

– Я не хотел просить тебя в лучшие времена, Луис, но надеюсь, сейчас ты мне не откажешь. Можешь ты посмотреть ее?

Из кухни Луис слышал вопли двух призраков и завывания Элли, в которых она практиковалась всю неделю. Звучало все это довольно дико – как и должно быть в Хэллоуин.

– Так что случилось с Нормой? – спросил он. – Ты боишься, что у нее что-то еще?

– Теперь у нее боли в груди, – сказал Джуд тихо. – Она не хочет вызывать доктора Уэйбриджа. Я немного волнуюсь.

– А она?

Джуд, поколебавшись, ответил:

– Мне кажется, она боится. Именно поэтому она не хочет показаться врачу. Одна из ее старых подружек, Бетти Кослоу, умерла в больнице только в прошлом месяце. От рака. Она была того же возраста, что Норма. И она боится.

– Я с удовольствием осмотрю ее, – сказал Луис. – Никаких проблем.

– Спасибо, Луис. Тогда позвони как-нибудь…

Джуд прервался, голова его склонилась набок. Он тревожно посмотрел на Луиса.

Позже Луис не мог припомнить, когда ему показалось, что на кухне что-то неладно. Но они оба поняли это, еще не осознав до конца.

– Угу-гу-гу-гу! – завывали духи на кухне. – Угу-гу-гу! – Потом внезапно этот звук сменился другим, испуганным. – О-о-о-о-о!

И потом один из духов закричал.

– Папа! – голос Элли был пронзительным, полным тревоги. – Папа! Миссис Крэндалл упала!

– О Боже, – почти простонал Луис.

Элли выбежала на крыльцо в своем черном одеянии, в одной руке она держала метлу. Ее зеленое лицо, искаженное страхом, походило на физиономию карлика на последней стадии опьянения. Следом, плача, бежали два маленьких призрака.

Джуд метнулся к двери поразительно быстро для своих лет. Он звал жену.

Луис нагнулся и положил руки на плечи дочери.

– Стой здесь, Элли, на крыльце. Поняла?

– Папа, мне страшно, – прошептала она.

Двое призраков бросились бежать по дороге, размахивая сумкой с конфетами, громко плача.

Луис бросился в кухню, не обращая внимания на Элли, которая звала его назад.

Норма лежала на линолеуме возле стола среди рассыпанных яблок и плиток «сникерса». Наверное, падая, она зацепила чашку и рассыпала все, что в ней лежало. Джуд стоял рядом на коленях, взяв ее за руку, и с надеждой поднял глаза на Луиса.

– Помоги мне, – сказал он. – Помоги Норме. Мне кажется, она умирает.

– Отойди, – сказал Луис. Он тоже стал на колени и, как диверсант, подполз к Норме. По пути он раздавил яблоко, и кухню заполнил запах яблочного сока.

«Вот оно, опять призрак Паскоу», – подумал Луис и быстро подавил эту мысль.

Он пощупал ее пульс, слабый и учащенный, – не удары, а скорее спазмы. Предельная аритмия, от которой рукой подать до полной остановки сердца.

«Как у Элвиса Пресли», – мелькнуло у него в сознании.

Он расстегнул ее платье, обнажив желтую шелковую сорочку. Слушая свой собственный ритм, начал делать искусственное дыхание.

– Джуд, послушай, – сказал он. Его левая кисть лежала в четырех сантиметрах от грудины, правая – на запястье, нагнетая давление. «Только осторожнее – у стариков хрупкие кости. Пока ничего страшного. И, ради Бога, не раздави ей легкие».

– Я здесь, – сказал Джуд.

– Бери Элли и перейди через дорогу. Только осторожнее – не попади под машину. Скажи Рэчел, что случилось. Скажи, что мне нужна моя сумка. Не та, что в кабинете, а та, что в ванной на верхней полке. Она знает. Попроси, чтобы она позвонила в Бангор и вызвала «скорую».

– Бакспорт ближе, – сказал Джуд.

– Из Бангора приедут быстрее. Иди. Сам не звони, пускай Рэчел это сделает. Принеси мне сумку.

Джуд ушел. Луис слышал, как хлопнула дверь. Он остался наедине с Нормой Крэндалл и рассыпанными яблоками. Из комнаты доносилось медленное тиканье часов.

Норма внезапно глубоко, тяжко вздохнула. Веки ее дрогнули, Луис вдруг испытал холодную, давящую уверенность.

«Вот сейчас она откроет глаза и начнет говорить про Кладбище домашних животных».

Но она только поглядела на Луиса, вряд ли узнавая его, и глаза опять закрылись. Луис устыдился своего дурацкого страха. Он почувствовал одновременно жалость и надежду. В ее глазах была боль, но не было особого выражения умирающих.

Луис теперь дышал тяжело. Кроме телевизионных шарлатанов, никто не мог делать искусственное дыхание без труда. Хороший массаж груди поглощает массу калорий, и завтра у него будут болеть руки.

– Могу я помочь?

Он оглянулся. Сзади стояла женщина в брюках и коричневом свитере. Мать призраков, подумал Луис.

– Нет, – ответил он, и тут же поправился: – Намочите тряпку, пожалуйста. Приложите ей ко лбу.

Она пошла в ванную. Луис поглядел вниз. Норма опять открыла глаза.

– Луис, я упала, – прошептала она. – Думала, я умираю.

– У вас какой-то коронарный спазм. Ничего серьезного. Расслабьтесь и ничего не говорите.

Он передохнул и снова нащупал ее пульс. Теперь он был чересчур быстрым. Сердце у нее работало, как телеграф: длинные удары перемежались с краткими, и снова все приходило в норму. «Тук-тук-тук, тук… тук… тук, тук-тук-тук». Это было не очень хорошо, но все же лучше, чем аритмия.

Женщина вернулась с тряпкой и положила ее на лоб Нормы. Тут появился Джуд с сумкой.

– Луис?

– Ей лучше, – сказал Луис, глядя на Джуда, но обращаясь главным образом к Норме. – «Скорая» выехала?

– Твоя жена звонит, – сказал Джуд. – Я не стал ждать.

– Не хочу… в больницу, – прошептала Норма.

– Ничего, – сказал Луис. – Пятидневное лечение, профилактика, а потом вернетесь домой. И если вы еще что-нибудь скажете, я вас заставлю съесть все эти яблоки с семечками.

Она улыбнулась и опять закрыла глаза.

Луис открыл сумку, отыскал исодил и вытряхнул одну пилюлю, которая могла бы уместиться на ногте его мизинца. Он зажал пилюлю в пальцах.

– Норма, слышите меня?

– Да.

– Откройте рот. Я положу вам пилюлю под язык. Держите, пока не рассосется. Она немного горькая, но терпимо. Ладно?

Она покорно открыла рот. Оттуда вырвался запах испорченных зубов, и Луис на миг испытал острую жалость к этой старухе, лежащей на полу своей кухни среди рассыпанных яблок и конфет. Он подумал, что, когда ей было семнадцать, все окрестные парни пялились на ее груди, зубы были целыми, а сердце работало, как мотор.