# Поцелуй герцога

Элоиза Джеймс

Оливия Литтон готова принести себя в жертву, выйдя замуж за герцога Кантервика, лишь бы этот великосветский брак открыл возможность ее младшей сестре обвенчаться с блестящим и красивым Таркуином, герцогом Сконсом.

Однако не все так просто. Оливия и не подозревает, что сама является предметом обожания Таркуина.

Так начинается история двух женихов и двух невест, история удивительно смешных и невероятно опасных приключений, запутанных интриг и, конечно, любви – страстной и обжигающей, необыкновенной и счастливой!

## Пролог

Однажды, не слишком давно (а точнее, в марте 1812 года)… жила-была девушка, которой суждено было стать принцессой. По правде говоря, принца поблизости не наблюдалось. Но она была обручена с наследником герцога, а по мнению мелкопоместных дворян, диадема ничем не хуже короны.

История начинается с появления этой девушки и продолжается грозовой ночью и множеством испытаний, и хотя в романе нет горошины, вы найдете в кровати нечто удивительное: может быть, ключ, или блоху, или даже маркиза.

В сказках способность почувствовать под матрацем даже такую мелочь, как горошина, свидетельствует о том, что незнакомая девушка, появившаяся в доме грозовой ночью, действительно принцесса. Конечно же, в реальности все немного сложнее. Чтобы стать достойной титула герцогини, мисс Оливия Мэйфилд Литтон должна была ознакомиться почти со всеми областями знания. Она была готова ужинать с королем, шутом и даже с самим Сократом и беседовать на такие разнообразные темы, как итальянская комическая опера и новые прядильные машины.

Но подобно одной маленькой горошине, подтвердившей настоящую личность принцессы, возможность Оливии стать герцогиней определял один решающий факт: она была обручена с наследником герцогства Кантервик.

Менее важным является то, что на момент начала истории Оливии было двадцать три года и она все еще была не замужем, ее отец не имел титула, и никто никогда не делал ей комплиментов, таких как, например, «бриллиант чистой воды». На самом деле все было совсем наоборот.

Однако это не имеет значения.

## Глава 1. В которой мы встречаем будущую герцогиню

Кларджес-стрит, 41, Мейфэр

Лондон

Дом господина Литтона


Основанием для большинства помолвок является одно из этих сильных чувств: любовь или жадность. Однако в случае с Оливией Литтон не было ни единогласного стремления аристократов обменяться ценным имуществом, ни могучей смеси желания, родства душ и стрел Купидона.

На самом деле в моменты отчаяния будущая невеста приписывала свою помолвку действию проклятия.

– Возможно, родители забыли пригласить на мое крещение могущественную волшебницу, – сказала она своей сестре Джорджиане по пути домой с бала, устроенного графом Миклтуэйтом, во время которого Оливия провела много времени со своим нареченным. – Проклятием же, само собой, стало желание Руперта жениться на мне. Лучше бы я проспала сто лет.

– У сна есть свои достоинства, – согласилась сестра, выходя из родительского экипажа перед домом. Однако Джорджиана не закончила фразу: у сна есть достоинства, а у Руперта их почти нет.

Оливии пришлось задержаться в темном экипаже, прежде чем она смогла взять себя в руки и последовать за сестрой. Она всегда знала, что когда-нибудь ей надлежит стать герцогиней Кантервик, поэтому не имело смысла так расстраиваться. Но Оливия ничего не могла с собой поделать. Вечер, проведенный с будущим мужем, надломил ее.

И не важно, что почти весь Лондон, в том числе ее мать, считали Оливию счастливейшей из молодых женщин. Мать пришла в ужас, но ни капли не удивилась, когда дочь неудачно сравнила будущее замужество с проклятием. Ее родителям было совершенно ясно, что повышение социального статуса их дочери ничем, кроме как невероятной удачей не назовешь. Удачей или благословением.

– Слава Богу, – уже пять тысяч раз со дня рождения Оливии повторил мистер Литтон. – Если бы я тогда не отправился в Итон…

Оливия и ее сестра-близнец Джорджиана любили слушать эту завораживающую историю в детстве. Усевшись на коленях у отца, они внимали, как он, обычный, ничем не примечательный человек, хотя и связанный с герцогом, а также с епископом и маркизом, отправился в Итон и стал лучшим другом герцога Кантервика, унаследовавшего пышный титул в нежном пятилетнем возрасте. Как-то раз мальчики поклялись, что старшая дочь мистера Литтона станет герцогиней, выйдя замуж за старшего сына Кантервика.

Мистер Литтон проявил невероятный энтузиазм в выполнении своей части сделки и в первый же год супружеской жизни стал отцом сразу двух дочерей. У герцога же Кантервика после нескольких лет брака появился только один сын, однако и этого было вполне достаточно. Самое главное, его светлость сдержал обещание и постоянно заверял мистера Литтона в неизбежности предстоящей помолвки.

Конечно, гордые родители будущей герцогини сделали все возможное, чтобы подготовить свою первую дочь, которая была старше сестры на целых семь минут, к получению высокого титула, не жалея усилий для создания достойного образа будущей герцогини Кантервик. Едва покинув колыбель, Оливия обзавелась частными учителями. К десяти годам она прекрасно знала самые утонченные правила этикета, умела управлять загородными поместьями (включая познания в двойной бухгалтерии), играть на клавесине и спинете, приветствовать гостей на разных языках, в том числе и на латыни на случай, если вдруг в дом заглянет епископ, и даже разбиралась во французской кухне, правда, больше с теоретической стороны, нежели с практической. Герцогиням не подобало прикасаться к еде, разве только за столом.

Она также превосходно изучила любимую книгу матери «Зеркало комплиментов: полное пособие по овладению искусством быть леди», написанной не кем иным, как ее светлостью, вдовствующей герцогиней Сконс, и подаренной девочкам на их двенадцатый день рождения.

Мать Оливии прочитала «Зеркало комплиментов» столько раз, что постоянно цитировала отрывки, и ее речь походила на обвитое плющом дерево.

– Элегантность, – произнесла она утром перед балом у Миклтуэйтов за джемом и гренками, – данная нам предками, но не подкрепленная добродетелью, скоро увянет.

Оливия лишь кивнула в ответ. Она твердо верила: у увядшей элегантности есть свои преимущества, но знала по опыту, что подобные высказывания, сделанные вслух, вызовут у матери лишь головную боль.

– Юной леди, – заявила миссис Литтон по пути на бал, – ничто не претит больше беседы с нескромным поклонником. – Оливия сдержалась и не спросила, о чем можно с ним беседовать. Свету было ясно, что она помолвлена с наследником герцога Кантервика, поэтому поклонники, нескромные или же наоборот, не отваживались приблизиться к ней.

По правде говоря, Оливия решила припасти этот совет на будущее, когда обзаведется множеством нескромных поклонников.

– Ты видела, как лорд Уэбб танцевал с миссис Шоттери? – спросила Оливия, входя в спальню сестры. – Так мило наблюдать, как они смотрят друг на друга. Кажется, свет воспринимает их свадебные клятвы так же серьезно, как и французы, а все говорят, если во французские клятвы включить обещание хранить супружескую верность, они превратятся в выдумку.

– Оливия! – простонала Джорджиана. – Как можно! Ты ведь не станешь этого делать, правда?

– Тебе интересно, буду ли я неверна моему жениху, как только он станет моим мужем, если этот день когда-нибудь наступит?

Джорджиана кивнула.

– Думаю, нет, – ответила Оливия, хотя втайне и подумывала о том дне, когда у нее хватит духу нарушить все правила приличия и сбежать в Рим со слугой. – Больше всего за весь вечер мне понравилось шуточное стихотворение лорда Помтиниуса про аббата-прелюбодея.

– Не вздумай его повторять! – приказала сестра. У Джорджианы никогда не было ни малейшего желания пойти наперекор общепринятым правилам поведения. Она обожала их и всегда строго им следовала.

– Один похотливый аббат, – поддразнила ее Оливия, – был распутен…

Джорджиана закрыла уши руками.

– Не могу поверить, что он тебе такое рассказал! Отец пришел бы в бешенство, если бы узнал.

– Лорд Помтиниус был пьян. К тому же ему девяносто шесть лет, и он уже не обращает внимания на приличия. Время от времени ему просто хочется пошутить.

– И как бессмысленно! Похотливый аббат? Как аббат может быть похотливым? Они ведь даже не женятся.

– Если хочешь услышать все стихотворение, дай мне знать. Оно заканчивается разговором монашек, так что, полагаю, это слово использовалось весьма вольно.

Благосклонное отношение Оливии к стихотворению указывало на то, насколько она была не готова стать герцогиней. Несмотря на ее внешне пристойное поведение, голос и манеры, было в ней нечто неотесанное, слишком приземленное.

– В тебе нет того неуловимого ощущения своего знатного положения, свойственного твоей сестре, – часто с мрачным смирением говорил отец. – Другими словами, дочка, у тебя непристойное чувство юмора.

– Поведение должно всегда подчеркивать твое доброе имя, – вставляла мать цитату из книги герцогини Сконс.

Оливия лишь пожимала плечами в ответ.

– Если бы только первой родилась Джорджиана, – говорила мужу миссис Литтон в моменты отчаяния. Оливия была не единственной участницей образовательной программы родителей. Опасаясь неприятностей, которые могли бы угрожать их старшей дочери, таких как лихорадка, бешено несущийся экипаж или падение с башни, они благоразумно обучили и вторую дочь.

К несчастью, всем было ясно: Джорджиана была достойна звания герцогини, а вот Оливия… Оливия оставалась Оливией. Конечно, она могла вести себя с изысканным изяществом, но с близкими была язвительной, слишком остроумной для истинной леди и совсем не любезной.

– Стоит мне лишь упомянуть «Зеркало комплиментов», она на меня так смотрит, – жаловалась миссис Литтон. – А ведь я просто хочу помочь.

– Когда-нибудь эта девочка станет герцогиней, – мрачно отзывался мистер Литтон. – Тогда она будет нам благодарна.

– Но если бы… – задумчиво произносила миссис Литтон. – Милая Джорджиана стала бы прекрасной герцогиней.

Сестра Оливии рано усвоила нелегкое искусство сочетать благородные манеры с безупречной скромностью. С годами у Джорджианы появилось множество черт, присущих истинной герцогине: манера ходить, говорить и держать себя.

– Достоинство, благочестие, любезность и осанка, – повторяла миссис Литтон снова и снова как заклинание.

Джорджиана бросала взгляд в зеркало, чтобы удостовериться в своей величественной осанке и любезном выражении лица.

Оливия же отвечала матери:

– Слабость, тщеславие, нелепость и… глупость!

К восемнадцати годам Джорджиана выглядела, говорила и даже благоухала благодаря французским духам, с огромными расходами доставленными контрабандой из Парижа, как настоящая герцогиня. Оливию же это почти не трогало.

Литтоны были счастливы. Любой здравомыслящий человек сказал бы, что они воспитали настоящую герцогиню, хотя ей и не было суждено стать невестой высокородного наследника. По мере взросления дочерей Литтоны убеждали себя, что Джорджиана станет прекрасной женой любого знатного человека. Однако со временем они перестали мечтать о возможном избраннике своей дочери.

К сожалению, так похожая на герцогиню девушка вовсе не была идеалом молодых людей. Несмотря на то что в свете только и говорили о добродетелях Джорджианы, особенно престарелые вдовы, редко кто приглашал ее на танец, не говоря уже о замужестве.

Мистер и миссис Литтон объясняли это по-своему. По их мнению, любимая младшая дочь скорее всего потеряется в тени герцогини и не сумеет выйти замуж из-за отсутствия приданого.

Литтоны потратили все свои средства на учителей, поэтому их младшей дочери достались лишь жалкие гроши.

– Мы всем пожертвовали ради Оливии, – повторяла миссис Литтон. – Не понимаю, почему она так неблагодарна. Она ведь самая счастливая девушка в Англии.

Оливия же себя таковой не считала.

– Я выхожу замуж за Руперта лишь по одной причине – я смогу дать тебе приданое, – сказала она Джорджиане. Оливия прикусила кончики перчаток, чтобы стянуть их с руки. – Честно говоря, сама мысль о свадьбе выводит меня из себя. Я могу смириться с титулом, хотя он мне совершенно не нужен, но вот только мой жених ничтожный и глупый болван.

– Ты используешь жаргон, – начала Джорджиана, – и…

– Ничего подобного. – Оливия швырнула перчатки на кровать. – Я сама выдумала это выражение, и тебе не хуже меня известно, что в «Зерцале деревенщины» говорится о жаргоне. Цитирую: «Грубая речь, используемая самыми низменными слоями общества». И как бы мне ни хотелось стать представительницей этого низменного слоя, у меня нет никакой возможности добиться этого титула.

– И не надо. – Джорджиана уселась на диване перед камином. Оливии отвели самую большую спальню в доме, больше чем у матери и отца, поэтому близнецы нередко скрывались здесь от родителей.

Однако упрек Джорджианы был лишен обычной ярости. Оливия нахмурилась.

– Ты плохо провела вечер, Джорджи? Мой глупый жених постоянно меня отвлекал, и после ужина я потеряла тебя из виду.

– Меня было легко найти. Почти весь вечер я просидела рядом с почтенными вдовами.

– Милая! – Оливия присела рядом с сестрой и крепко обняла ее. – Подожди, пока я не стану герцогиней. Я обеспечу тебе такое приданое, что каждый джентльмен будет падать на колени при одной мысли о тебе. Они станут называть тебя «золотая Джорджиана».

Джорджиана даже не улыбнулась, и Оливия продолжала:

– Лично мне нравятся вдовы. У них всегда столько историй, например, о лорде Меттерснатче, который заплатил семь гиней, чтобы его высекли.

Джорджиана нахмурилась.

– Знаю, знаю! – не дала ей заговорить Оливия. – Это вульгарно. Но мне все равно понравился рассказ про костюм кормилицы. Радуйся, что не оказалась на моем месте. Кантервик весь вечер расхаживал по залу и таскал за собой меня с Рупертом. Все перед нами расстилались, хихикали у меня за спиной и спешили сообщить другим, какой счастливец мой глупый жених, потому что у него есть я.

Между собой Оливия и Джорджиана обычно называли Руперта Форреста Г. Блейкмора, маркиза Монтсуррея, будущего герцога Кантервика, глупым женихом. Иногда он же был глупым мужем и безмозглым суженым на итальянском и французском языках, которыми девушки свободно владели.

– Чтобы необратимо испортить вечер, не хватило только непорядка в одежде, – продолжала Оливия. – Если бы кто-нибудь наступил на шлейф моего платья и оторвал его, предоставив всему свету любоваться моим задом, я чувствовала бы себя по-настоящему униженной. Но так скучно мне бы уж точно не было.

Джорджиана не ответила, лишь запрокинула голову и уставилась в потолок. Вид у нее был несчастный.

– Не надо огорчаться. – Оливия попыталась придать голосу бодрости. – Глупый жених танцевал с нами обеими. Слава Богу, ему достаточно лет, чтобы посещать балы.

– Он считал шаги вслух, – заметила Джорджиана. – И сказал, что в платье я похожа на пухлое облако.

– Тебя ведь уже не должно удивлять, что Руперт не в состоянии поддержать светскую беседу. Если кто-то и похож на пухлое облако, то только я, ты же была похожа на весталку. А это куда благороднее облака.

– Благородство никому не нужно, – возразила сестра Оливии, отворачиваясь. Ее глаза были полны слез.

– Ах, Джорджи! – Оливия снова обняла сестру. – Прошу, не плачь. Я вот-вот стану герцогиней и тогда принесу тебе приданое и закажу такие красивые наряды, что тобой будет восхищаться весь Лондон.

– Это мой пятый сезон, Оливия. Тебе не понять, как это ужасно, ведь ты никогда не выходила в свет ради поисков мужа. Сегодня ни один джентльмен не обратил на меня внимания, как, впрочем, и в последние пять лет.

– Это все из-за платья и приданого. Мы обе были похожи на привидения, только не прозрачные. Ты, конечно же, была стройным привидением, а я более плотным.

На Оливии и Джорджиане были похожие платья из тонкого белого шелка с лентами на груди, украшенными мелким жемчугом и кистями. Такие же ленты украшали платья с боков и сзади, волнуясь от малейшего ветерка. В альбоме выкроек мадам Уэллбрук этот наряд выглядел изысканно.

Им пришлось усвоить тяжелый урок. Трепещущие ленточки могли красиво выглядеть на платье худой дамы с картинки, но в реальности они не были так уж хороши.

– Я видела, как ты танцевала, – продолжала Оливия. – Ты была похожа на веселое майское деревце с развевающимися лентами. У тебя и кудряшки подпрыгивали.

– Это не имеет значения, – отрезала Джорджиана, смахнув слезу. – Все из-за нашего воспитания, Оливия. Ни один мужчина не захочет жениться на чопорной девице, которая ведет себя как девяностопятилетняя вдова. А я просто не могу вести себя иначе. – Джорджиана судорожно разрыдалась. – Не верю, чтобы кто-то мог хихикать за твоей спиной, если только от зависти. Я же для них как овсянка. Я вижу, как их взгляд тускнеет всякий раз, когда им приходится танцевать со мной.

В глубине души Оливия понимала, что во многом виновато обучение. Однако она крепче обняла сестру и продолжала:

– Джорджиана, у тебя прекрасная фигура, ты очень мила, а то, что ты умеешь накрыть стол на сто человек, не имеет никакого значения. Брак – это соглашение, и все дело в деньгах. У женщины должно быть приданое, иначе никакой мужчина не женится на ней.

Джорджиана шмыгнула носом, давая понять, как она расстроена, потому что обычно ни за что бы не снизошла до столь низменного поступка.

– Я не могу без зависти смотреть на твою талию, – добавила Оливия. – Я похожа на маслобойку, а ты настолько изящна, что могла бы устоять на острие булавки, как ангел.

Большинство молодых девушек, готовых к замужеству, в том числе и Джорджиана, действительно были необычайно стройны. Они порхали из комнаты в комнату, окутанные прозрачным шелком.

Оливия была совершенно на них не похожа. И в этом крылась печальная истина, червоточина в самой сердцевине цветка и постоянная причина печали миссис Литтон. Она считала, что вульгарные шутки Оливии и ее любовь к хлебу с маслом происходят из одних и тех же недостатков характера. Оливия не спорила.

– Ты совсем не похожа на маслобойку, – возразила сестра и вытерла слезы.

– Я слышала кое-что интересное, – воскликнула Оливия. – Кажется, герцог Сконс собрался жениться. Думаю, ему нужен наследник. Ты только представь, Джорджи. Ты могла бы стать невесткой одного из самых чопорных и накрахмаленных существ. Как думаешь, герцогиня читает вслух за столом свое заплесневелое «Зеркало»? Она тебя сразу полюбит. Наверное, ты единственная женщина в целой стране, которую она могла бы полюбить.

– Вдовам я всегда нравлюсь. – Джорджиана снова шмыгнула носом. – Но это не значит, что герцог взглянет в мою сторону. И вообще я думала, Сконс женат.

– Если бы герцогиня одобряла двоеженство, то так бы и написала в своем «Зеркале», а раз этого нет, значит, ему нужна вторая жена. Есть и еще одна, не такая радостная новость. Маме рассказали про салатную диету, и она настаивает, чтобы я ее немедленно попробовала.

– Салатная диета?

– С восьми часов утра до восьми вечера надо есть только зеленый салат.

– Но это же нелепо. Если ты хочешь похудеть, то должна перестать покупать пирожки с мясом, а маме говорить, будто покупаешь ленты. Хотя, честно говоря, Оливия, мне кажется, ты должна есть все, что пожелаешь. Я ужасно хочу выйти замуж, но даже у меня мысль о Руперте вызывает желание съесть пирожок.

– Не меньше четырех, – поправила Оливия.

– К тому же даже если ты будешь есть салат и похудеешь, это ничего не изменит. У Руперта нет другого выбора, кроме как жениться на тебе. Если бы у тебя вдруг появились кроличьи уши, ему все равно пришлось бы жениться. А на мне никто не захочет жениться, несмотря на тонкую талию. Нужны деньги, чтобы их подкупить. – Голос Джорджианы снова дрогнул.

– Они все просто пустоголовые шуты. – Оливия крепче прижала к себе сестру. – Они тебя не заметили, но как только Руперт даст тебе приданое, все изменится.

– К тому моменту мне будет уже сорок восемь лет.

– Кстати, завтра вечером Руперт с отцом приедут к нам, чтобы подписать соглашение о помолвке. Очевидно, сразу после этого он отправляется на войну во Францию.

– Боже мой! – воскликнула Джорджиана. – Ты и вправду станешь герцогиней. Глупый жених превратится в безмозглого мужа.

– Глупых женихов часто убивают на поле боя, – заметила Оливия. – Кажется, их называют пушечным мясом.

Джорджиана неожиданно рассмеялась.

– Ты могла хотя бы изобразить печаль.

– Думаю, я была бы опечалена, – возразила Оливия.

– И не без причины. Тогда бы ты не только лишилась возможности стать «вашей светлостью», но и родители, взявшись за руки, спрыгнули бы в воду с Баттерси-Бридж.

– Не представляю, как повели бы себя мама с папой, если бы французы превратили гуся, обещающего золотые яйца, в паштет из печенки, – грустно заметила Оливия.

– А что будет, если Руперт умрет, так и не женившись на тебе? Пусть помолвка и обладает законной силой, но это же не замужество.

– Думаю, подписанные бумаги несколько упрочат положение. Наверное, большинство в свете полагают, что он пойдет на попятный, прежде чем мы окажемся у алтаря, ведь я некрасива, и к тому же не ем достаточно салата.

– Не говори глупостей. Ты очень красива, – сказала Джорджиана. – У тебя самые замечательные глаза из всех, что я видела. Не понимаю, почему у меня глаза карие, а у тебя зеленые. – Джорджиана пристально посмотрела на сестру. – Светло-зеленые. Совсем как сельдерей.

– Если бы мои бедра были такие же стройные, тогда можно было бы и порадоваться.

– Ты очень аппетитная. Как сладкий, сочный персик.

– Персиком быть совсем неплохо. Но к сожалению, сейчас в моде сельдерей.

## Глава 2. В которой мы встречаем герцога

Литтлборн-Мэнор

Кент

Резиденция герцога Сконса


Пока Оливия с Джорджианой спорили о преимуществах персиков перед сельдереем, герой нашей сказки вел себя совсем иначе, нежели все принцы. Он не опускался на одно колено, не восседал верхом на белом коне, да и бобового стебля поблизости не было видно. Он сидел в библиотеке, размышляя над запутанной математической проблемой – теоремой Лагранжа. Выражаясь яснее, даже если бы этот герцог и столкнулся с бобовым стеблем необычайного размера, он бы, вне всякого сомнения, попытался вспомнить свои познания в ботанике, но ни в коем случае не стал бы карабкаться вверх.

Из вышеизложенного должно быть ясно, что герцогу Сконсу сказки были глубоко отвратительны. Он их не читал, не думал о них и, уж конечно, в них не верил. Мысль о превращении в сказочного героя казалась ему нелепой, и он бы с ходу отмел предположение о том, что, может быть, в чем-то похож на белокурых принцев в бархатных камзолах, которые нередко встречаются в подобных сказках.

Таркуин Брук-Чатфилд, герцог Сконс, известный близким, которых было ровно двое, как Куин, больше походил на сказочного злодея, чем на героя, и ему это было прекрасно известно.

Он уже не помнил, в каком возрасте понял, что совершенно не похож на принца. Возможно, ему было пять лет, или семь, или даже десять, но в один прекрасный миг он осознал: иссиня-черные волосы с белой прядью надо лбом весьма необычны и не воспеваются в сказках. Возможно, тогда кузен Перегрин впервые назвал его дряхлым стариком, что и привело к потасовке.

Но не только волосы отличали герцога от других юношей. Уже в десятилетнем возрасте у него был суровый взгляд, выдающиеся скулы и аристократический нос. К тридцати двум годам, как и двадцатью годами ранее, вокруг его глаз не пролегали морщинки от смеха, и все по одной простой причине.

Он почти никогда не смеялся.

Однако Куин все же кое-чем напоминал героя «Принцессы на горошине», хотелось ему того или нет: его мать занималась поисками жены для него, и ему было совершенно все равно, какими критериями она при этом руководствовалась. Если бы она сочла, что горошина под матрацем или пятью матрацами – единственный способ выбрать достойную будущую герцогиню, Куин бы согласился, лишь бы самому не пришлось об этом думать.

Итак, герцог отличался царственностью и величием, как безвестный принц из сказки и как Джорджиана. К дверям он приближался с таким видом, будто они принадлежали ему по праву. Но поскольку дверей в его доме было много, он мог бы заявить, что это вполне резонное предположение. Он смотрел на всех свысока, потому что был намного выше других. Способность смотреть свысока и надменность были его правом от рождения. О другом способе вести себя он и помыслить не мог.

Однако надо отдать ему должное, Куин все же признавал некоторые из своих недостатков. Например, он редко догадывался, что чувствуют окружающие его люди. Он обладал большим умом, и мысли других его мало удивляли. Что же касается их чувств, то герцог терпеть не мог того, как люди их скрывают, чтобы затем вдруг разразиться пустой болтовней или слезами.

Из-за неприязни к проявлениям человеческих чувств он окружал себя людьми, подобными себе и своей матери, которые при столкновении с трудностями начинали разрабатывать план действий, не чуждый экспериментов для доказательства той или иной гипотезы. И более того, эти люди не плакали, если их гипотезы оказывались неверны.

Герцог считал, что у людей вообще не должно быть столько эмоций, поскольку они нелогичны и, следовательно, бесполезны. Однажды он попал в неловкую ситуацию, поддавшись эмоциям, и это закончилось плохо. Точнее, ужасно.

При одной лишь мысли об этом сильная боль пронзала его грудь в том месте, где, как считал герцог, было расположено сердце, но по привычке он не обращал на нее никакого внимания. Если бы он стал считать, сколько раз в месяц, в неделю или в день испытывает укол этой боли… Об этом не следовало и думать.

От своей матери герцог узнал одну вещь: о постыдных чувствах лучше всего забыть. А если забыть нельзя, как в его случае, тогда надо тщательно скрывать эту слабость.

Стоило ему подумать о матери, как дверь в библиотеку распахнулась, и дворецкий Клиз нараспев произнес:

– Ее светлость.

– Я все продумала, Таркуин, – заявила герцогиня, появляясь в дверях за дворецким. За ней по пятам шли ее личный помощник Стиг и служанка Смидерс. Ее светлость, вдовствующая герцогиня, предпочитала быть повсюду окруженной стайкой слуг, словно епископ, сопровождаемый восторженными служителями. Она не отличалась высоким ростом, но производила такое сильное впечатление, что казалась высокой, чему способствовал и возвышающийся на голове парик, сильно напоминавший митру епископа. Все это еще больше подчеркивало место герцогини в этом мире – на самом верху.

Куин поднялся и вышел из-за стола, чтобы поцеловать протянутую руку герцогини.

– Правда? – вежливо осведомился он, пытаясь припомнить, о чем идет речь.

К счастью, герцогиня не считала ответ необходимой частью беседы. Выпади ей такой случай, она предпочла бы монолог, однако она привыкла произносить высказывания, на которые можно было дать ответ.

– Я выбрала двух юных леди, – заявила герцогиня. – Обе из прекрасных семей. Одна из рода аристократов, другая из дворян, но ее рекомендовал герцог Кантервик. Думаю, мы оба согласны, что, рассматривая только аристократические семьи, мы проявили крайнюю заинтересованность в этом вопросе, а Сконсам не подобает проявлять подобных эмоций.

Она замолчала, и Таркуин послушно кивнул. Еще в детстве он усвоил, что волнение, так же как и любовь, – чувства, презираемые аристократами.

– Обе матери знакомы с моим трудом, – продолжала герцогиня. – И у меня есть основания полагать, что их дочери справятся с приготовленными для них испытаниями, взятыми из «Зеркала комплиментов». Я тщательно продумала их визит, и все должно пройти отлично.

Теперь Куин понял, о чем говорит его мать: о его следующей жене. Он одобрял планы ее светлости и ее уверенность в успехе. Герцогиня продумывала всю свою жизнь и зачастую жизнь сына. Единственный раз, когда он поступил необдуманно, все закончилось трагедией, и теперь герцог относился к самому этому слову и сделанному им шагу с глубоким подозрением.

Отсюда и необходимость во второй жене.

– Ты женишься к осени, – сказала мать.

– Я уверен, что эта твоя попытка, как и все другие, увенчается успехом, – честно ответил герцог.

Его мать и глазом не моргнула. У них не было времени на лесть и легкомысленные комплименты. Как писала герцогиня в своей книге, которая, ко всеобщему удивлению, стала бестселлером, «истинная леди предпочитает мягкий упрек взбалмошному комплименту».

Ее светлость бы очень удивилась, услышав упрек в свой адрес, пусть даже и мягкий.

– Я буду счастлива, когда найду тебе жену, достойную своего высокого положения, – ответила герцогиня и добавила:

– Над чем ты работаешь?

Куин бросил взгляд на стол.

– Писал статью о доказательстве Лагранжем теоремы Баше о сумме четырех квадратов.

– Разве ты мне не говорил, что теорему Лагранжа доказал Лежандр?

– Его доказательство было неполным.

Герцогиня помолчала и продолжала:

– Я немедленно вышлю юным леди приглашения. После наблюдения за ними я сделаю свой выбор. Это будет обоснованный вывод. Я не стану полагаться на глупую прихоть, Таркуин. Думаю, мы оба согласимся, что твой первый брак показал недопустимость подобного поведения.

Куин склонил голову, но не согласился. Конечно, его брак был неразумен. По мнению некоторых, даже ужасен. Один тот факт, что уже через несколько месяцев супружеской жизни Еванджелина завела любовника, говорил сам за себя. И все же…

– Не совсем, – не удержался Таркуин.

– Ты противоречишь сам себе, – заметила мать.

– Мой брак нельзя назвать совершенной ошибкой. – Герцог с матерью уживались вполне мирно. Но он прекрасно знал, что причиной покоя в доме было его стремление как можно меньше противиться ей. Однако в случае необходимости он был столь же непреклонен, как и герцогиня.

– Что ж, значит, у нас разные взгляды на этот вопрос, – ответила мать, пристально рассматривая его.

– Только я сам могу оценивать свой брак.

– Это не имеет значения. – Герцогиня взмахнула веером, будто отгоняя назойливое насекомое. – Я сделаю все возможное, чтобы ты больше не попался в ту же ловушку. При одном воспоминании о постоянных скандалах, обиженном самолюбии и слезах мне становится плохо. Можно подумать, эту молодую женщину воспитали на сцене.

– Еванджелина…

– Самое неподходящее имя для леди, – перебила мать.

Согласно «Зеркалу комплиментов», перебить кого-нибудь в разговоре было страшным грехом. Куин выждал мгновение, пока молчание не стало напряженным.

– Еванджелина была очень эмоциональна. Она страдала от своих чувств и постоянных проблем с нервами.

Взгляд маленьких глаз герцогини устремился на сына.

– Неужели ты намекаешь на то, что о мертвых нельзя говорить дурно, Таркуин?

– Неплохая мысль. – Герцог решил не выпускать ситуацию из-под контроля.

– Гм…

И все же ему удалось настоять на своем. Герцог не возражал против того, чтобы мать выбрала ему супругу. Он прекрасно понимал, что ему нужен наследник. Но его первый брак…

Герцог не желал выслушивать мнения других по этому поводу.

– Возвращаясь к нашему вопросу, я уверен, что твои критерии отбора безупречны, однако относительно этих молодых женщин у меня есть одно правило.

– Конечно. Стиг, записывайте.

Куин взглянул на помощника матери, державшего наготове перо.

– Они не должны хихикать.

Герцогиня кивнула.

– Я займусь этим. – Она повернулась к помощнику. – Стиг, пишите. По особой просьбе его милости я устрою еще одно испытание, чтобы выяснить, не подвержена ли особа приступам смеха и другим манерам выражения невинной радости.

– Невинной радости, – пробормотал Стиг, быстро водя пером.

Внезапно герцог представил чопорную герцогиню, как на портретах его предков эпохи Елизаветы.

– Я ничего не имею против радости, – пояснил он. – Но только не хихиканье.

– Я тут же избавлюсь от обеих кандидаток, если они подвержены чрезмерным приступам смеха, – пообещала герцогиня.

Куин с готовностью представил себя женатым на даме, которой его общество не доставляло ни малейшего удовольствия. Но конечно, его мать имела в виду совсем другое.

И кроме того, герцогиня уже ушла.

## Глава 3. В которой рассматриваются достоинства невинности и распущенности, и распущенность побеждает

Не успели Оливия и Джорджиана закончить спор о преимуществах персиков и сельдерея, как в комнату вошла их мать.

Большинство женщин за сорок могут похвастаться некоторой пышностью форм. Но словно в укор своей неудавшейся старшей дочери, миссис Литтон ела как птичка и безжалостно скрывала свои и так мало заметные формы под корсетом из китового уса. Из-за этого она была похожа на аиста с беспокойными маленькими глазками и пушистой головой.

Джорджиана тут же вскочила и сделала реверанс.

– Добрый вечер, мама. Как мило, что ты решила к нам зайти.

– Ненавижу, когда ты так делаешь, – вставила Оливия, со стоном поднимаясь на ноги. – Боже, как болят ноги! Руперт наступил на них раз пять или шесть.

– Что делаете? – поинтересовалась миссис Литтон.

– Джорджи становится такой милой и услужливой при виде тебя, – в который раз повторила Оливия.

Миссис Литтон нахмурилась, чудесным образом выразив недовольство, даже не наморщив при этом лоб.

– Твоей сестре прекрасно известно, «цель истинной леди – показать всему миру свои достоинства».

– Явить миру, – слабо попыталась взбунтоваться Оливия. – Если уж цитируешь «Зеркало беспросветной глупости», то делай это правильно.

Миссис Литтон и Джорджиана пропустили эту бесполезную фразу мимо ушей.

– Ты сегодня была такой красивой в темно-фиолетовом шелковом платье, – заметила Джорджиана, пододвигая стул ближе к камину и усаживая на него мать. – Особенно когда танцевала с папой. Его сюртук прекрасно подходил к твоему наряду.

– Ты слышала? Он приезжает завтра! – Миссис Литтон произнесла слово «он» с придыханием, словно Руперт был божеством, снизошедшим до жилища смертного.

– Слышала, – ответила Оливия, глядя, как ее сестра подкладывает матери маленькую подушку под спину.

– Завтра в это время ты станешь герцогиней. – Дрожь в голосе миссис Литтон говорила сама за себя.

– Нет, я буду лишь формально помолвлена с маркизом, а это не то же самое, что стать герцогиней. Ты ведь помнишь, я была неофициально помолвлена уже двадцать три года.

– Я как раз хотела поговорить с тобой о том, что отличает наше дружеское соглашение с герцогом от завтрашней церемонии. Джорджиана, ты не замужем, поэтому, пожалуйста, покинь нас.

Оливия удивилась. Миссис Литтон так трепетала ресницами от волнения, а Джорджиана прекрасно умела подбирать успокаивающие слова.

Но как только сестра Оливии подошла к двери, мать махнула рукой.

– Я передумала. Ты можешь остаться, дорогая. Не сомневаюсь, что вскоре после замужества маркиз даст тебе приданое, поэтому тебе может быть интересно это послушать.

– Официальная помолвка предусматривает сложные взаимоотношения, выражаясь юридическим языком. Конечно, наша судебная система развивается. – У миссис Литтон было такое выражение лица, словно она понятия не имела, о чем говорит. – Очевидно, она развивается все время. Старые законы остаются, появляются новые… Твой отец разбирается в этом лучше меня. Согласно настоящим законам, твоя помолвка будет иметь силу только в том случае, если с маркизом не произойдет несчастье с фатальным исходом, и тогда помолвка будет расторгнута в связи с его смертью. – Миссис Литтон раскрыла веер и принялась махать им перед лицом, словно подобная трагедия была слишком ужасной, чтобы о ней думать.

– А это вполне возможно, – ответила Оливия, обращаясь к вееру матери. – Ввиду того, что у Руперта мозги, как у комара, и он скорее всего будет принимать участие в сражении.

– «Вежливость никогда не выходит из моды». – Миссис Литтон опустила веер и процитировала «Зеркало комплиментов». – Не стоит говорить о знати подобным образом. Да, в случае трагической гибели маркиза помолвка потеряет свою силу. Однако существует одна оговорка, дошедшая из старых законов, насколько я понимаю.

– Оговорка? – Оливия неудачно нахмурилась в тот самый миг, когда мать взглянула на нее.

– «Презрительная гримаса не должна омрачать лицо леди», – механически произнесла миссис Литтон. Видимо, герцогини до самой смерти сохраняли гладкую кожу без морщин, потому что никогда не хмурились.

– Если ты… – Миссис Литтон махнула веером и многозначительно поглядела на Оливию. – Тогда помолвка будет иметь больший вес, и согласно определенному закону превратится в брак. Не помню, как это называл твой отец. Возможно, общее право. Хотя не понимаю, какое отношение общее право может иметь к знати.

– Хочешь сказать, что если я пересплю с глупым женихом, то стану маркизой даже в случае его смерти? – спросила Оливия, шевельнув ноющими пальцами ног. – Это маловероятно.

Веер так и замелькал в руках миссис Литтон.

– Не знаю, о чем ты говоришь, Оливия. Тебе надо овладеть английским языком.

– Полагаю, этот закон должен защитить молодых женщин, – перебила Джорджиана, прежде чем мать начала возмущаться по поводу вопиющих лингвистических промахов Оливии. – Если я правильно тебя поняла, мама, если маркиз потеряет самообладание и совершит неподобающий человеку его ранга поступок, ему придется жениться на своей суженой, то есть на Оливии.

– Вообще-то я не совсем уверена, придется ли ему жениться на Оливии, или же помолвка сама собой превратится в брак. Но самое важное, если в итоге родится ребенок, то он будет признан законнорожденным. А если жених не умрет, то изменить свое решение он не сможет. Конечно же, маркиз не станет и помышлять о таком.

– Иными словами, после постели начинается рабство, – спокойно произнесла Оливия.

Миссис Литтон резко сложила веер и встала.

– Оливия Мэйфилд Литтон, твоя постоянная грубость неприемлема. Тем более что ты будущая герцогиня. Помни, все взгляды будут обращены на тебя! – Она замолчала, чтобы перевести дух.

– Мы можем вернуться к более важным вещам? – спросила Оливия, нехотя поднимаясь на ноги. – Кажется, ты хочешь, чтобы я соблазнила Руперта, хотя много раз отказывалась научить меня этому особому искусству.

– Я больше не в силах терпеть твою отвратительную грубость! – рявкнула миссис Литтон. Но вспомнив, что она мать будущей герцогини, откашлялась и перевела дух. – В необдуманных поступках нет необходимости. Мужчина, пусть даже он и джентльмен, просто должен понять, что женщина готова к близости, и тогда он воспользуется ситуацией, вот и все.

С этими словами миссис Литтон вышла за дверь, даже не кивнув на прощание дочерям.

Оливия села. Ее мать никогда особо не проявляла тепла, но теперь было совершенно очевидно, что скоро у Оливии вообще не будет матери, а лишь одна раздраженная и вызывающая раздражение фрейлина. От этой мысли ее горло сжалось.

– Не хочу тебя расстраивать, – сказала Джорджиана, присаживаясь рядом, – но мне кажется, что родители собираются запереть тебя в подвале с глупым женихом.

– Они могли бы передвинуть брачное ложе поближе к кабинету. Удостовериться, что Руперт знает свои обязанности.

– Он знает. Насколько я понимаю, мужчинам все это дается естественно.

– Но у меня никогда и в мыслях не было, что это относится и к Руперту. А у тебя?

– Нет. – Джорджиана чуть помедлила. – По крайней мере пока. Он похож на щенка.

– Не думаю, что к завтрашнему вечеру он повзрослеет.

Щенок – подходящее прозвище для Руперта, ведь ему исполнилось восемнадцать лет всего неделю назад. Оливия вечно будет упрекать отца за то, что он женился раньше герцога, а затем сразу же принялся производить потомство.

Ужасно быть двадцатитрехлетней женщиной, помолвленной с восемнадцатилетним пареньком. Особенно с таким неопытным.

За ужином перед балом Руперт болтал о том, что слава семьи зависит от его поведения на поле боя, хотя все прекрасно понимали: его даже близко туда не подпустят. Возможно, Руперт и отправлялся на войну, но он был потомком герцога. И более того – единственным наследником, поэтому его надлежало беречь. Возможно, его отправят в другую страну. Оливия удивилась, что отец Руперта вообще позволил ему покинуть Англию.

– Тебе придется взять дело в свои руки, – продолжила Джорджиана. – И сделать все самой.

Оливия ссутулилась на диване. Конечно, она знала, что когда-то им с Рупертом предстоит лечь в постель. Однако она представляла, что это произойдет в темноте, где незаметно, что Руперт на голову ниже Оливии и на целый стоун легче. Если же их запрут в библиотеке, все будет совершенно иначе.

– У тебя есть одно преимущество, – добавила сестра. – Мужчины любят пышных женщин.

– Я этого не замечала. Возможно, только если речь идет о Мелчетте, новом лакее с прекрасными плечами.

– Ты не должна разглядывать лакея, – чопорно произнесла Джорджиана.

– Это он меня разглядывает. Я просто наблюдательна. Как ты думаешь, почему мы до сих пор не женаты? – спросила Оливия, подбирая ноги под себя. – Знаю, нам пришлось ждать, пока Руперту исполнится восемнадцать, но откровенно говоря, мы могли бы пожениться, когда он только перестал носить подгузники. Или по крайней мере покинул детскую. Вряд ли он когда-нибудь повзрослеет в общепринятом смысле этого слова. Зачем тогда нужна помолвка? Почему сразу не свадьба?

– Думаю, Руперт не хочет жениться.

– Почему? Конечно, я не подарок. Но ему вряд ли удастся пойти наперекор желаниям отца. Не думаю, что это входит в его планы. В нем нет мятежного духа.

– Ни один мужчина не желает жениться на женщине, выбранной для него отцом. Вообще-то женщины тоже этого не хотят, вспомни Джулиет.

– Джулиет Фолсбери? А кого ей выбрал отец? Я лишь помню, что она сбежала с садовником, которого называла Лонгфелло.

– «Ромео и Джульетта», глупышка!

– У Шекспира нет ни одного произведения, напоминающего мою жизнь, – возразила Оливия. – Конечно, если случайно не обнаружат давно утерянную трагедию «Много шума из-за Оливии и дурака». Руперт не похож на Ромео. У него не было ни малейшего намерения разорвать нашу помолвку.

– В таком случае он считает себя слишком молодым для женитьбы. Ему хочется погулять в волю.

Они обе на мгновение замолчали, пытаясь мысленно вообразить юношеские увлечения Руперта.

– Трудно представить, правда? – наконец произнесла Оливия. – Руперт, развлекающийся в постели.

– Ты и не должна этого представлять, – слабо возразила Джорджиана.

– Прибереги свою утомительную добродетельность для тех, кому она интересна, – спокойно посоветовала Оливия. – Думаешь, Руперт знает, как этим занимаются?

– Возможно, он надеется, что, вернувшись из Франции, будет на дюйм или два выше.

– Поверь, мне часто снятся кошмары, как мы идем к алтарю в соборе Святого Павла. – Оливия поежилась. – Мать заставит меня надеть свадебное платье, украшенное пышными оборками из тюля, так что я буду вдвое выше и толще своего жениха. Рядом с Рупертом будет семенить его нелепая маленькая собачка, и все обязательно заметят, что даже у нее талия тоньше, чем у меня.

– Я займусь мамой, когда дело дойдет до твоего платья, – пообещала Джорджиана. – Но нам лучше поговорить о твоем завтрашнем соблазнении.

– Осторожнее, Джорджи! Ты говоришь языком этого пагубного «Зеркала», даже когда мы наедине.

– Завтрашний день будет для тебя испытанием, как уборка авгиевых конюшен для Геркулеса.

– Я бы предпочла убирать навоз в конюшне, чем соблазнять мужчину, который на голову ниже меня и весит не больше пушинки чертополоха.

– Предложи ему выпить. Помнишь, как няня Ладдл боялась мужчин, которые пьют? Она называла их яростными сатирами.

– Руперт – яростный сатир, – задумчиво произнесла Оливия. – Я так и вижу, как он скачет по лесу на маленьких резвых копытцах.

– С копытцами он будет выглядеть необычно. Особенно если у него будет еще и бородка. У сатиров она всегда есть.

– С этим у Руперта проблемы. Сегодня вечером я солгала ему, что поражена его попытками отрастить усы. А разве у сатиров нет маленьких рожек?

– Да, и еще хвосты.

– Хвост может придать Руперту дьявольский вид, как тем повесам, которые, по слухам, переспали с половиной женщин из высшего общества. Возможно, завтра вечером я попытаюсь представить его с этими атрибутами.

– Ты начнешь смеяться, – предупредила Джорджиана. – Нельзя смеяться над мужем в моменты близости. Это может его отпугнуть.

– Во-первых, он мне не муж. А во-вторых, над Рупертом можно или смеяться, или плакать. Когда мы сегодня танцевали, я спросила, что думает отец о его стремлении добиться славы, и он остановился посреди зала и объявил: «Утка может коснуться крыльями орла, но какая от этого польза!» А потом взмахнул рукой и снес парик леди Танстолл.

– Я видела, – сказала Джорджиана. – Из угла комнаты мне показалось, будто она устроила ненужную суматоху, это привлекло к ней еще больше внимания.

– Руперт отдал ей парик и очаровательно произнес, что она совершенно не похожа на лысую, и он бы никогда этого не заметил.

Джорджиана кивнула.

– Волнующий момент для нее. Хотя я ничего не поняла насчет утки.

– И никто не понял. Жизнь с Рупертом будет нескончаемым весельем в попытках угадать, что же он имел в виду.

– Может быть, он говорил о герцоге? – предположила Джорджиана. – Похоже, Руперт представляет себя орлом. Лично мне он больше напоминает утку.

– Потому что крякает? Только он один мог представить себя орлом. – Оливия встала и позвонила. – Думаю, надлежит помнить – вот еще одно глупое словечко для тебя, Джорджи, – что сегодня вечером мне предлагают сблизиться с уткой в библиотеке отца. И похоже, ничто лучше не опишет моих взаимоотношений с родителями.

Джорджиана хмыкнула.

Оливия погрозила ей пальцем.

– Очень вульгарный звук, миледи.

## Глава 4. То, что высечено на сердце мужчины (или женщины)

Следующим вечером Оливия сидела на диване в желтой гостиной за два часа до приезда герцога Кантервика и его сына Руперта. Миссис Литтон сновала по дому, пронзительным голосом отдавая приказания слугам. Мистер Литтон взволнованно расхаживал туда-сюда, то и дело поправляя шейный платок, пока тот окончательно не смялся и его пришлось сменить.

Родители Оливии всю жизнь готовились к этому моменту, но по-прежнему не могли поверить своей удаче. Она видела их недоуменные взгляды.

Неужели герцог действительно даст согласие на этот брак из-за детского обещания, сделанного много лет назад? Родители Оливии не могли в это поверить.

– Достоинство, благочестие, любезность и осанка, – в третий раз за вечер повторила миссис Литтон.

Отец Оливии был более прямолинеен.

– Ради всего святого, молчи!

И снова Оливия кивнула.

– Неужели ты совсем не волнуешься? – прошептала мать, присаживаясь с ней рядом.

– Ничуть.

– Это ненормально! Можно подумать, ты не хочешь стать герцогиней. – Сама мысль об этом была миссис Литтон невыносима.

– Я так же хочу быть герцогиней, как заключить официальную помолвку с мужчиной, чьи мозги размером не больше песчинки, – заметила Оливия.

– Мозги маркиза не имеют никакого значения. – Миссис Литтон нахмурилась, но тут же разгладила морщинки кончиками пальцев. – В один прекрасный день ты станешь герцогиней. Когда я выходила замуж за твоего отца, то не думала о мозгах. Эта мысль не пристала леди.

– Уверена, отец был умен. – Оливия сидела очень прямо, чтобы не растрепать неестественно завитые локоны.

– Мистер Литтон нанес мне визит. Мы танцевали. Я никогда не задумывалась о его уме. Ты слишком много думаешь, Оливия!

– Не так уж плохо, учитывая, что любая женщина, вышедшая замуж за Руперта, должна будет думать за двоих.

– У меня началось сердцебиение, – ахнула миссис Литтон. – Даже пальцы на ногах дрожат. Что, если герцог передумает? Ты не такая, какой должна была стать. Если бы ты только перестала казаться остроумной, Оливия. Уверяю тебя, твои шутки не смешны.

– Я и не пытаюсь быть остроумной, мама. – Оливия начинала сердиться, хотя и обещала себе, что не станет спорить. – Просто я не всегда согласна с тобой. У меня другой взгляд на вещи.

– Твои шутки вульгарны, как бы ты ни пыталась оправдываться.

– Тогда мы с Рупертом станем отличной парой. – Оливия еле удержалась, чтобы не огрызнуться. – Неотесанный муж и грубоватая жена.

– Об этом я и говорю! – укорила ее мать. – Разве можно шутить в такой миг, когда тебе вот-вот даст клятву маркиз.

Оливия была спокойна. Она прекрасно знала, что в назначенный час появится отец Руперта со всеми нужными бумагами, чтобы заверить помолвку. Присутствие жениха не было таким уж необходимым.

Герцог Кантервик был практичным человеком и искал для сына не подходящую супругу, а няньку. Няньку, способную производить потомство. Он не нуждался в деньгах и в с трудом собранном приданом невесты, более чем солидным для девушки ее положения.

Мозги и бедра Оливии заставили герцога сдержать данное обещание, о чем он спокойно сказал в день ее пятнадцатилетия. Родители устроили праздник в саду для своих дочерей, и ко всеобщему удивлению, к ним присоединился и герцог. Руперт не пришел, потому что ему было в то время всего одиннадцать лет, и он лишь недавно перестал носить короткие штанишки.

– Мой сын болван, – сказал герцог, глядя на Оливию так пристально, что его глаза чуть не вылезли из орбит.

Она была с ним согласна, поэтому промолчала.

– И ты единственная, кто подходит ему, – с видимым удовольствием добавил герцог. – У тебя есть бедра и есть мозги. – Должно быть, Оливия вздрогнула, потому что герцог добавил: – Бедра означают много детей. Моя жена была как тростинка и посмотри, что случилось. В моей будущей невестке мне нужны бедра и мозги. Если бы у тебя их не было, я разорвал бы данное твоему отцу обещание и стал бы подыскивать сыну подходящую жену. Но ты именно та, кто ему нужен.

Оливия кивнула и с тех пор уже не сомневалась, что когда-нибудь выйдет замуж за Руперта. Его светлость герцог Кантервик был не из тех, кто может позволить таким мелочам, как чувства Оливии или Руперта, помешать принятию важного решения.

Прошли годы, но герцог не спешил вести сына к алтарю. Родители Оливии беспокоились, и лишь она одна не волновалась. Руперт идиот и вряд ли изменился бы.

Как и ее бедра.

Когда наконец на Кларджес-стрит появился экипаж с герцогским гербом, отец встал за правым плечом Оливии, а мать уселась рядом с ней, повернувшись лицом к двери и поправляя юбки.

Герцог вошел в комнату, не позволив дворецкому объявить о его прибытии. Герцог Кантервик не позволял кому-то еще, если это, конечно, не представитель королевского семейства, войти перед ним в дверь. Он выглядел как человек, считающий почти все население нахальными выскочками.

Наблюдательная особа, такая как Оливия, могла заметить, что сначала в комнате появился нос герцога. Он был необычайно длинным, словно дверной молоточек. Однако герцог обернул этот недостаток себе на пользу. Оливия считала, что благодаря этому он держал голову высоко, а подбородок выставлял вперед.

У герцога был такой вид, словно другие люди становились заметными лишь в его присутствии, хотя это мнение было несколько странно слышать от Оливии.

«Леди не подобает высказывать причудливые мысли», – как всегда процитировала бы мать «Замшелое зеркало».

Увы, причудливые мысли так и роились в голове Оливии, когда она с изяществом поклонилась и одарила герцога улыбкой, полной восхищения и уважения.

На лице Руперта, наоборот, застыла фамильярная улыбка, которой он тщетно пытался придать хотя бы долю уважения.

– Вот и ты! – как всегда радостно воскликнул он.

Оливия снова сделала реверанс и протянула руку. Руперт был ростом ей до плеча, и ему не пришлось сильно нагибаться, чтобы поцеловать ее перчатку. К несчастью, он унаследовал нос отца, а не его властный характер. Благодаря носу внимание еще больше приковывали губы Руперта. Его рот всегда был приоткрыт, обнажая блестящие зубы.

Оливия радовалась, что на ней перчатки: когда Руперт приветствовал ее, он всегда оставлял на ее руке влажный след.

– Вот и ты, вот и ты! – повторил он, и его лицо озарилось широкой улыбкой. Руперт часто повторял бессмысленные слова.

Оливия не могла с ним не согласиться и уже в который раз поразилась непохожести Руперта и его отца.

Герцог Кантервик был очень умен. Он был безжалостен. Оливия считала, что большинство людей позволяют чувствам вставать на пути разума. Кантервик был не из таких.

Принимая во внимание ясный ум герцога, было тем более странно, что его сын не только не отличался интеллектуальными способностями, но и зачастую не мог удержаться от эмоций. Находясь рядом с Рупертом, люди опасались, что он вот-вот запоет песню или, что хуже, заплачет. Если он сидел рядом с вами за столом, вы бы дважды подумали, прежде чем упомянуть о похоронах, пусть даже это и была престарелая двоюродная бабушка.

– А вот и Люси! – еще более радостно воскликнул Руперт. Люси была маленькой, довольно невзрачной собачкой, которую он около года назад нашел брошенной в переулке.

Люси с обожанием взглянула на Оливию, помахивая тонким крысиным хвостиком, словно это был метроном на быстром темпе.

– Сегодня мясных пирогов не будет, – прошептала Оливия, потрепав длинные уши собачки.

Люси была воспитана лучше всех. Даже после такого разочарования она облизнула Оливии руку и потрусила вслед за Рупертом.

Он раскланивался и расшаркивался перед ее родителями, предоставив Оливии возможность хорошенько рассмотреть его длинный нос и отвисшую нижнюю губу. Уже не в первый раз ей пришла в голову мысль, что ей придется выйти замуж за человека, которому лучше было бы быть невидимым. Или по крайней мере безмолвным. Она с трудом сглотнула.

– Я бы никогда не мог спать спокойно, если бы не был абсолютно уверен, что мисс Литтон желает союза с моим сыном так же сильно, как мы все, – объявил герцог. – Обещание, данное школьниками, не может заставить молодого человека связать себя священными узами брака.

– Я ему сам это сказал, – с заметным удовольствием произнес Руперт. – Никто не может заставить меня жениться. Это мое решение. Никому не удастся подрезать мне крылья.

– Никто и не пытается этого сделать, – отрезал отец.

Мистер и миссис Литтон смотрели на будущего зятя со смешанным чувством тревоги и смущения.

– Мой сын хочет сказать, что с радостью женится на мисс Литтон, как только закончится срок его военной службы, – пояснил герцог.

Ресницы миссис Литтон затрепетали.

– Сначала я должен прославить наше имя, – вставил Руперт.

Герцог откашлялся и сердито взглянул на сына.

– Сейчас речь идет не о том, чтобы показать свою воинскую доблесть, сын, а о том, будет ли мисс Литтон ждать твоего возвращения. Бедняжка уже давно помолвлена с тобой.

На лице Руперта появилось забавное выражение беспокойства.

– Я должен добыть славу ради семьи, – обратился он к Оливии. – Я ведь последний в нашем роду. Остальных убили при Каллерон-Дур.

– Куллоден-Мур, – поправил герцог. – Восстание якобитов. Глупцы все до одного.

– Понимаю, – ответила Оливия, борясь с желанием отнять руку у Руперта.

Он сжал ее ладонь еще крепче.

– Мы поженимся, как только я вернусь. Вернусь, увенчанный славой.

– Конечно, – выдавила Оливия.

– О нашей дочери можете не беспокоиться, – обратилась миссис Литтон к Руперту. – Она будет вас ждать. Месяцы, нет, даже годы.

Это было уже слишком, но, очевидно, время неподвластно Оливии. Если ее родители настоят на своем, ей придется ждать целых пять лет, пока Руперт не вернется в Англию, покрытый славой или, скорее, позором. Мысль о Руперте на поле битвы пугала: подобным людям нельзя давать в руки даже перочинный нож, не говоря уже о таком смертельном оружии, как меч.

– Что вы, миледи, – успокоил миссис Литтон герцог. – Разве матери дано знать, что на сердце у дочери?

Миссис Литтон открыла было рот, чтобы поспорить: ведь она-то познала самые глубины сердца Оливии и убедилась, что там не было ничего, кроме таблички с выгравированными на ней словами «будущая герцогиня Кантервик».

Однако герцог вежливо, но твердо поднял руку и повернулся к Оливии. Она снова присела в изысканном реверансе.

– Я поговорю с мисс Литтон в вашей библиотеке, – объявил его милость. – А ты, Руперт, – тут он чуть было не прищелкнул пальцами, – сообщи мистеру Литтону о ситуации во Франции. Дорогой сэр, маркиз изучал происходящие там события с большим энтузиазмом, и я уверен, сможет просветить вас о серьезных опасностях перехода Ла-Манша.

Они вышли из комнаты под болтовню Руперта. В библиотеке Оливия позволила себе занять стул, а герцог остался стоять в своей любимой позе, расставив ноги и заложив руки за спину, словно находился на носу корабля.

Вообще-то он стал бы неплохим капитаном. Этот нос легко бы учуял ветер, несущий шторм или гниющие товары в трюме.

– Если тебя это беспокоит, дорогая, Руперт не появится вблизи французского берега, – заявил герцог.

Оливия кивнула.

– Рада это слышать.

– Он отправляется в Португалию.

– В Португалию? – Она была права, когда думала, что Руперта станут держать подальше от Франции.

– Французы сражаются неподалеку в Испании. Но Руперт высадится на побережье Португалии и останется там. Он хочет быть рядом с Веллингтоном, но я просто не могу этого позволить.

Оливия склонила голову.

Герцог переминался с ноги на ногу, и она впервые увидела неуверенность на его лице.

– Вот увидишь, Руперт послушный парень. Обычно он спокойно делает все, что ему говорят. Даже научился танцевать. Конечно, не кадриль, зато почти все остальное. Но когда он вобьет себе что-то в голову, то не отступит. И вот в чем проблема: он внушил себе, что не женится, пока не стяжает воинскую славу.

Оливия и бровью не повела, однако герцог что-то уловил в ее лице.

– Удивительно, правда? Во всем виноваты учителя, которые вбили ему в голову историю нашей семьи. Первый герцог повел в битву пятьсот человек, и это было величайшее поражение. Но конечно, между нами мы называем ту битву доблестной. По крайней мере так поступали глупцы учителя. Руперт хочет повести в бой солдат и добиться славы.

Внезапно Оливии стало жаль герцога. Конечно, он не одобрил бы подобного проявления чувств.

– Возможно, он сумеет поучаствовать в небольшой схватке? – предположила она.

– Я думал о том же, – вздохнул герцог. – Я приложил немало усилий, но зато он возглавит отряд в сотню человек.

– И что он будет с ними делать?

– Поведет в бой. В Португалии, подальше от солдат, которые способны нанести ответный удар.

– Ясно.

– Конечно, я переживаю всякий раз, выпуская его из виду.

Оливия бы тоже переживала, если хотя бы немного любила Руперта. Он был из тех, кто способен на самоубийство. Конечно, в мыслях у него этого не было, но он мог появиться в монастыре кармелитов с украшенной драгоценными камнями табакеркой и бриллиантовой брошью на галстуке. Настоящее самоубийство.

Герцог постучал тростью о плиты у камина, словно пытался выровнять камни.

– По правде говоря, опасаюсь, что Руперт не согласится на брак, если я заставлю его пойти к алтарю.

Оливия снова кивнула.

Герцог бросил на нее беглый взгляд и снова как следует ударил палкой по камням.

– Конечно, я мог бы привезти его в церковь, но не удивлюсь, если в самый решающий момент он скажет «нет», даже если в соборе Святого Павла будет полно свидетелей. Он с радостью пояснит всем, почему отказывается произнести клятву, ведь он собирается жениться на тебе, после того как добьется… – Голос герцога ослабел.

– Воинской славы, – подсказала Оливия. Ей действительно было очень жаль герцога. Никто не заслуживал подобного унижения.

– Точно. – Раздался очередной стук и треск дерева.

– Не сомневаюсь, что из Португалии маркиз вернется, довольный своими подвигами, – сказала Оливия. Если кто-нибудь убедит его, что поход по сельской дороге является доблестной атакой невидимого врага, Руперт вернется домой счастливым.

– Уверен, ты права. – Герцог прислонил треснувшую трость к камину и сел напротив Оливии. – Но я бы хотел попросить у тебя нечто, о чем джентльмену не пристало говорить с юной леди.

– Это имеет отношение к общему праву? – поинтересовалась Оливия.

Герцог наморщил лоб.

– Общее право? При чем тут оно?

– Новое и старое право. Мои родители что-то упоминали о старых и новых правилах относительно помолвки…

– Английский закон только один, и насколько я знаю, общее право не имеет никакого отношения к помолвке. – Герцог в упор взглянул на Оливию. – Женщины не должны вмешиваться в юридические дела. Хотя тебе не мешало бы кое-что о них узнать, потому что самостоятельно принимать решения Руперт не сможет. Но я тебя всему научу. Как только вы поженитесь, ты приедешь в поместье, и я начну обучать тебя.

Оливия могла гордиться собой, потому что ее улыбка осталась неизменной, хотя сердце бешено билось, а взволнованный голос внутри так и кричал: «Обучение? Опять обучение?»

Герцог не придал значения ее молчанию.

– Я научу тебя, как должен вести дела герцог, поскольку Руперт на это не способен. Но ты достаточно умна. Я понял это, еще когда тебе было пятнадцать лет.

Оливия кивнула.

– Ясно. – Ее голос звучал слабо, но герцог все равно не слушал.

– Возможно, тебе это неизвестно, но мы ведем свой род от древней шотландской линии, – продолжал герцог, избегая взгляда Оливии. Он взял треснувшую трость и положил себе на колени, внимательно разглядывая, словно решая, можно ли ее еще починить.

– Мне это известно. – Очевидно, герцог не был в курсе, насколько хорошо Оливия знала о владениях и истории Кантервиков. Она могла бы назвать ему имя старшего сына его троюродного брата. А также имя седьмого сына того же брата, который появился на свет на постоялом дворе «Оленья голова», потому что его мать выпила слишком много эля.

– Благодаря нашим корням можно воспользоваться шотландским наследственным правом.

Герцог надавил на трость, и она треснула пополам. Он даже не поднял глаз.

– Если ты забеременеешь прежде, чем мой сын отправится в Португалию, по шотландским законам этот ребенок будет считаться рожденным в браке. Однако ты не станешь маркизой, пока мой сын не вернется и не женится на тебе. Кое-кто может говорить о тебе дурные вещи, как о любой другой незамужней женщине, которая носит ребенка, хотя я, конечно, позабочусь о тебе.

– Да, – пробормотала Оливия.

– Я не позволю Руперту увильнуть от выполнения долга. Если счастливое событие произойдет, я немедленно пошлю ему извещение в Португалию. Если с бумагами ничего не случится, а это вряд ли возможно, ты станешь маркизой еще до рождения ребенка.

Герцог помолчал.

– Если с Рупертом что-нибудь случится до прибытия бумаг, ты сможешь удовольствоваться тем, что станешь матерью будущего герцога.

Оливия с трудом сдержалась, чтобы не процитировать строчку из «Зеркала комплиментов»: «Нет ничего более ценного, чем честь девственницы». Однако промолчала. Герцог даже не подумал о том, что может родиться девочка.

– Появится ребенок или нет, я отпишу тебе часть наследства и поместье, – продолжал Кантервик.

– Понимаю.

Кажется, герцог только что предложил ей поместье в обмен на то, чтобы она потеряла свою девственность до брака. Поразительно.

– Я попросил леди Сесили Бамтринкет сопровождать тебя за город. Конечно, ты не сможешь остановиться в поместье Кантервик, пока не будут подписаны бумаги или мой сын не женится на тебе. Это было бы неправильно.

– Леди Сесили Бамтринкет? Почему я просто не могу остаться дома?

– Тебе не подобает больше здесь оставаться. – Герцог с чуть заметным презрением оглядел комнату. – Ты и твоя сестра будете жить в поместье герцога Сконса, пока мы не разрешим все юридические вопросы. Вдова собиралась пригласить юную леди к себе, чтобы проверить, достойна ли она стать герцогиней. Я убедил ее, что твоя сестра тоже подходит на эту роль. Ее приглашение – это награда твоим родителям, о чем я и сообщу твоей матери.

– Джорджиана будет счастлива узнать, что вы верите в нее, – пробормотала Оливия.

– Вот и хорошо. Я попросил мадам Кларисиллу с Бонд-стрит в течение двух недель подготовить вам гардероб, подобающий новому положению. Тебе стоит понять, дорогая, что мы, представители герцогских родов, обычно держимся особняком. Конечно, мы можем заключать браки между собой, подобно тому, как скрещивают собак и лошадей, но все же предпочитаем собственное общество.

Мысли Оливии путались. Кажется, она стала частью эксперимента по скрещиванию. И ей придется жить у герцогини Сконс. Той самой герцогини, которая написала ужасное «Зеркало комплиментов».

Герцог поднялся и наконец взглянул на нее. У него были кустистые, насупленные брови, нос, похожий на клюв, но все равно Оливия видела в его глазах доброту и отчаяние.

– Не волнуйтесь, – внезапно произнесла она, вставая. – Мы с Рупертом сделаем все возможное.

– Знаешь, это не его вина. Он не сразу начал дышать после рождения, и врачи решили, что это повлияло на его умственные способности. Твои дети не унаследуют пороки бедняги.

Оливия шагнула вперед и взяла руку герцога. Впервые она ощутила настоящее тепло по отношению к нему. Ее будущий свекор – единственный из всех Кантервиков, кого ей не стоит опасаться.

– Мы постараемся, – повторила она. – И в Португалии с Рупертом ничего не случится. Вы очень добры, что позволили ему следовать за своей мечтой. Уверена, путешествие за границу ему понравится.

Губы герцога дрогнули.

– Его мать хотела бы этого. Я знаю. Она бы мне сказала, что я должен позволить ему стать мужчиной, как бы мне ни хотелось видеть его все время привязанным к себе.

Оливия почти ничего не знала о герцогине, родители всегда говорили, что она больна и ведет уединенный образ жизни.

– Элизабет чуть не умерла во время родов, – с трудом произнес герцог. – Она выжила, но стала другой. Не может самостоятельно есть и не узнает меня. Она живет за городом.

– Значит, и ваша жена, и сын оба пострадали? – не сдержавшись, спросила Оливия.

– Да, в этом-то и беда. Но у Руперта доброе сердце. Он добродушен и весел, и если особо не задумываться, мы с ним довольно неплохо ладим. Я всегда говорил тебе о твоих мозгах и бедрах, но самое главное, ты была добра к нему. Это нелегко. Он часто говорит вздор, но ты никогда не смеялась над ним.

Оливия крепче сжала руку герцога.

– Я обещаю, что буду добра к нему. – И в тот момент ей показалось, будто она произнесла клятву.

Герцог снова странно улыбнулся.

– Я пришлю его к тебе.

После этого он покинул комнату.

## Глава 5. События, не требующие вступления

Обычно Руперт входил в комнату с напыщенными приветствиями: его отлично научили это делать, и он с радостью соблюдал принятые правила. Однако сейчас он вошел в библиотеку без единого слова, лишь мельком взглянув на Оливию и тут же отведя взгляд в сторону.

Про себя Оливия от души выругала их родителей. Она снова забыла о том, что может думать Руперт. Судя по выражению его лица, они с Джорджианой правильно предположили: он и понятия не имеет, как справиться с возникшей сложностью.

Вообще-то и Оливия этого тоже не знала.

Однако люди годами как-то справлялись с этим. К счастью, отец хранил в библиотеке графин с коньяком, и она налила Руперту до краев, не забыв и про себя, пусть даже ее мать и считает алкоголь неподобающим напитком для леди. Они молча сели на диван у камина.

– Я оставил Люси в гостиной, – внезапно сказал Руперт. – Ей тут не место.

Оливия кивнула.

– Там ей будет удобно.

– Нет, не будет. Мой отец ее не любит. Говорит, она хороша лишь для ловли крыс. А она не хочет убивать крыс. Она даже не знает, как это делать. Твоим родителям она тоже не нравится.

– Мои родители никогда не позволяли нам завести домашнее животное.

– Но ты любишь собак.

– Да.

– Я сказал, что соглашусь из-за этого.

Оливия моргнула.

– О чем ты?

– О женитьбе.

Очевидно, она недооценила силу воли Руперта; кажется, у него тоже было право голоса при выборе будущей герцогини. Не знала Оливия и того, что припасенные ею для Люси мясные пироги сыграли в этом выборе свою роль.

Лучше бы она сама их съела.

– Нет, ты мне тоже нравишься, – серьезно сказал Руперт. – Но ты ведь любишь Люси, правда?

– Она милая собачка. – И снова они заговорили о привычных вещах. В прошлом году они с Рупертом провели не один вечер за беседой о Люси.

Когда тема исчерпала себя, атмосфера в комнате стала снова напряженной и нервной.

– Знаешь, мы не обязаны делать это, – помолчав, заметила Оливия.

– Я должен. – Руперт поежился и сделал большой глоток коньяка. – Сказал отцу, что сделаю. Буду мужчиной. – Вид у него был смущенный.

Оливия тоже выпила и подумала о том, как бы ей хотелось сбросить родителей и герцога с Баттерси-Бридж.

– Может быть, не будем, а им скажем, что все было? – предложила она.

Руперт впервые взглянул на нее, округлив глаза.

– Солжем?

– Скорее, выдумаем.

Руперт покачал головой.

– Я не лгу. Это не дело для джентльмена. Лучше взять себя в руки. – Он снова сделал большой глоток из бокала.

Руперт был по-своему очарователен. Оливии впервые пришло в голову, что из него получился бы выдающийся герцог, будь он чуточку умнее – у него была сила воли, как у отца, и к тому же понятие о чести, чем его отец похвастаться не мог.

– Понимаю, – произнесла она.

– Другого случая не будет.

– Мне выключить лампу?

– А как я тогда увижу, что мы делаем?

Хороший вопрос.

– Конечно, – поспешила ответить Оливия.

Руперт встал и поставил пустой бокал на столик.

– Я знаю, как это делается. Я двигаюсь вперед, а ты назад. – Казалось, Руперт старался успокоить больше себя, чем Оливию. – Это легко. Все так говорят.

– Отлично. – Оливия встала и зашла за диван, чтобы снять белье, потом вернулась к камину. Стоит ли снимать домашние туфли?

Быстрого взгляда на Руперта было достаточно, чтобы понять: в его планы это не входит. Брюки уже были спущены до колен. Он отпил большой глоток коньяка.

– Возможно, тебе лучше допить до конца, – предложил он Оливии.

Она так и сделала и посмотрела на жениха. Его лицо покраснело, а глаза казались остекленевшими. Очевидно, он успел налить себе второй бокал, когда она отвернулась.

– Вот так! – слабо произнес Руперт и прикончил бокал.

Оливия глубоко вздохнула, легла на диван, подняв платье, и застыла.

– Хорошо. Мне поставить колено вот сюда, рядом с твоим бедром? Тут подушка мешается.

Пару минут они пытались занять более или менее удобное положение.

– Хочешь еще коньяку? – спросил Руперт. – Это болезненно для женщины. Так говорит мой отец.

– Нет, спасибо. – К несчастью, выпитый коньяк ударил Оливии в голову, и она с трудом сдерживала смех. Что бы на это сказала ее мать?

– Если захочешь плакать, я принес носовые платки. – Кажется, у Руперта не было особого желания приступать к делу.

– Спасибо, я никогда не плачу. – Оливия с трудом подавила смех.

– Правда? А я плачу все время, – сказал Руперт.

– Я помню, как ты рыдал во время праздника в саду, когда с дерева упал мертвый воробей.

Лицо Руперта сморщилось.

– Это всего лишь птица, – быстро добавила Оливия.

– Быстрая, веселая и дикая.

– Воробей?

Кажется, Руперт совершенно забыл о том, чем они собирались заняться, хотя и стоял по-прежнему на коленях, держа наготове свое достоинство. Его глаза пристально смотрели в одну точку.

– Я написал стихотворение, – сказал он.

Оливии показалось, что сейчас Руперт не в состоянии приступить к делу.

– Какое стихотворение? – Жизнь с Рупертом будет подчиняться своему особому ритму. Не стоит его торопить.

– Быстрая, пестрая птица упала на землю, и деревья окутала тьма.

Оливия подняла голову.

– Это все?

Руперт кивнул, не сводя с нее глаз.

– Мило, – искренне ответила она. Впервые в жизни она говорила своему жениху правду. – Тьма окутывает деревья. Мне нравится.

– Мне было очень жаль эту птицу, – кивнул Руперт. – Почему ты никогда не плачешь?

Оливия плакала один раз, встретив своего будущего жениха. Ей было десять лет, ему пять. В то утро мечты о сказочном принце, за которого она выйдет замуж, разбились вдребезги.

Хотя ей было всего десять лет, она поняла, что у Руперта что-то не в порядке с головой. Однако когда она сказала об этом матери, та нахмурилась.

– Возможно, маркиз не так умен, как ты, но это все равно что ожидать от герцога умения составлять букеты. Ты слишком умна для твоего же блага.

– Но… – с отчаянием начала было Оливия.

– Ты самая счастливая девочка на свете, – с непоколебимой уверенностью заявила мать. Оливия не смогла возразить.

Даже годы спустя, когда стало ясно, что Руперт просто случайно смог овладеть речью, не говоря уже о том, чтобы говорить правильно, ее мать ни на йоту не изменила своего мнения.

– Может быть, пора начинать? – предложила Оливия, махнув рукой.

– Верно, – храбро отозвался Руперт. – За дело. – Он начал чуть заметно раскачиваться. – Кажется, слишком много коньяка, – пробормотал он, занимая устойчивое положение.

Но тут достоинство Руперта опало.

– Не действует, – произнес он, опустив взгляд. – А ведь все должно было быть так легко.

Оливия оперлась на локти. Ей показалось, будто в руках у Руперта стебель жухлого сельдерея. Поникший и вялый, хотя о таких вещах не стоит говорить вслух.

– Попробуй снова, – предложила она.

– Туда?

– Да.

Руперт снова попытался, что-то бормоча себе под нос. Оливия не мешала ему и с трудом разобрала, что он повторяет «внутрь, внутрь». Ей снова захотелось смеяться, и она с силой прикусила губу.

– Я слышала, что часто не получается с первой попытки.

Руперт не смотрел на нее, с отчаянием сжимая руку.

– Это же легко, – повторил он.

– Думаю, он должен быть твердым, чтобы все получилось, – предположила Оливия.

Руперт растерянно посмотрел на нее.

– Ты об этом много знаешь? – В его голосе не было упрека, лишь любопытство.

– Это всего лишь сильный укол в темноте. – Оливия с трудом сдерживала смех, мысленно называя Руперта бедолагой.

– Я думал, самое важное – размер.

– Кажется, я слышала то же самое, – осторожно согласилась Оливия.

Руперт встряхнулся.

– Он большой. Я знаю.

– Мило!

– Но не работает. – Руперт с несчастным видом взглянул на Оливию. – И это тоже не работает.

Оливия села.

– Ты никогда не лжешь, Руперт?

Он кивнул.

– Мы просто полежим вместе. – Она похлопала по подушке. – А потом скажем им.

– То есть не скажем?

– Это не будет ложью.

– Нет.

– Мы просто скажем, что вместе лежали на диване.

– Вместе лежали, – повторил Руперт. – Мне бы не хотелось… Пожалуйста, не говори отцу. И остальным.

Оливия взяла его за руку.

– Я никогда им не скажу, Руперт. Никогда.

Он широко улыбнулся.


В тот же вечер Оливия, хмурясь, говорила сестре:

– Родители настояли, чтобы мы с Рупертом стали близки вне брака, и мы согласились, словно пара охотничьих собак, которых надо спарить.

– Зачем так драматизировать. Хотя, – Джорджиана одарила сестру редкой улыбкой, – после сегодняшнего способности Руперта к размножению под вопросом.

– Если бы ты так улыбалась мужчинам, Джорджи, то тебя бы просто забросали предложениями руки и сердца.

– Я улыбаюсь, – возразила Джорджиана.

– Но часто с таким видом, будто презираешь их за то, что они ниже герцога, – заметила Оливия. – Почему бы тебе не улыбаться так, словно перед тобой сам герцог?

Сестра кивнула.

– Приму к сведению. В любом случае нельзя сравнивать будущего мужа с охотничьей собакой.

– Его светлость именно так и выразился. После чего добавил, что вознаградит меня за сегодняшний вечер деньгами и поместьем. Кажется, он упомянул маленькое поместье. Понятия не имела, что после пары часов разврата продажная женщина может так разбогатеть.

– Оливия!

– Дорогая, мое положение продажной женщины тебе на руку. Он попросил мадам Кларисиллу одеть нас как подобает новому статусу.

Джорджиана подняла брови.

– Последствия греха. Уверяю тебя, сейчас я думаю о распутниках совсем по-иному. Мы обе получим совершенно новый гардероб, и я наотрез откажусь носить белые платья и струящиеся ленты.

– Ты не распутница, – возразила Джорджиана. – Ты только подчинилась желанию родителей.

– Всю жизнь мама твердила, что леди должна заботиться о сохранении своего целомудрия, но как только появилась возможность забеременеть от Руперта, она тотчас же об этом забыла!

Джорджиана задумчиво прикусила губу.

– Конечно, ты права. Наши родители слишком уж рады этому браку.

– Да, учитывая куриные мозги Руперта. – Оливия перекатилась на спину. Она чувствовала себя уставшей и печальной: последние остатки коньяка испарились. Уже в десять лет она поняла, что ее замужняя жизнь будет сильно отличаться от жизни других женщин. Но тогда она еще не знала, насколько ужасной может быть действительность.

Мысль о том, что придется завтракать с Рупертом, и делать это на протяжении многих лет, приводила ее в отчаяние.

– Даже если бы маркиз и отличался необычайным умом, наши родители не должны были подстраивать эту встречу, – заявила Джорджиана.

– У него необычайный ум, – пробормотала Оливия. – Таких людей нечасто встретишь. Хотя в его отрывочной поэзии есть что-то трогательное.

– Не знаю, как спросить. Почему мама была так раздражена после ухода герцога и твоего жениха? Я даже в своей комнате слышала ее голос, поэтому не решалась спуститься вниз. Кажется, все прошло как нельзя лучше для нее: бумаги, удостоверяющие помолвку, подписаны, и насколько ей известно, ты уже можешь носить под сердцем будущего герцога. Не говоря уже о том, как она радуется, что я могу стать герцогиней.

– Это все Люси. – Оливия не удержалась от улыбки.

– Люси?

– Собака Руперта. Ты ведь ее помнишь?

– Разве ее забудешь? Конечно, она не единственная собака в свете: у пуделя лорда Филибера уже дурная слава из-за его зеленых лент, но только у Люси уши покусаны блохами.

– Ты злая, – рассмеялась Оливия. – Мне кажется, откушенный кончик хвоста лишил ее всей красоты.

– О вкусах не спорят, но чтобы хвалить Люси, надо быть слепым.

– У нее милые глазки, – возразила Оливия. – А как прелестно выворачиваются ушки при беге!

– Никогда не думала, что это способно украсить собаку.

– Маме она тоже не нравится. Она очень рассердилась, что кто-нибудь важный может увидеть меня с такой собакой.

Джорджиана приподняла брови.

– Разве Люси не едет в Португалию? Мне казалось, Руперт с ней никогда не расстается.

– Он решил, что поездка может быть опасной, поэтому попросил меня заботиться о ней в его отсутствие.

– Это верно. Итак, где же Люси? Когда я пришла, в гостиной ее точно не было. Она на конюшне?

– Ее купают на кухне. Руперт потребовал, чтобы она все время была со мной. Конечно, с ним мама была очень мила, но как только дверь закрылась, дала себе волю. Она считает Люси неподходящей спутницей для будущей герцогини. Поэтому-то и будет сопровождать меня все время.

– Люси не похожа на аристократку. Наверное, все дело в хвосте.

– Или в длинной талии. Она похожа на сосиску на ножках. Зато от нее будет пахнуть по-королевски – мама велела выкупать ее в пахте.

Джорджиана закатила глаза.

– Наверное, пахта придется Люси по вкусу, но какая нелепая мысль.

– Мама также считает, что банты или другие украшения сделают ее более подходящим компаньоном для леди. – За весь этот долгий ужасный день единственной отрадой было выражение лица матери, когда Руперт со слезами на глазах вложил поводок Люси в руку Оливии.

– Люси с лентами на ушах или на хвосте не очень-то симпатична, – твердо заявила Джорджиана.

– Знаешь, что больше всего беспокоит маму? Мне кажется, она боится, что Люси назовут дворняжкой и подумают то же самое обо мне. Значит, банты для Люси и ленты для меня.

– Ты в состоянии заставить замолчать любого, кто скажет подобное. Возможно, мама и приходит от тебя в отчаяние, Оливия, но мы обе знаем: приди тебе в голову мысль сыграть напыщенную герцогиню, ты сделаешь это лучше любого другого.

– Правду не всегда удается скрыть. Посмотри на бедного Руперта и его стебель сельдерея.

– Произошедшее в библиотеке кажется мне странным. После бесед с замужними дамами я поняла, что мужчинам нужна лишь женщина и немного уединения.

– Очевидно, Руперту нужно больше, чем просто пленница и диван. Но не уверена, что то же самое относится к остальным представителям мужского пола.

– Что ты сказала после всего случившегося?

– Ничего. Пообещала Руперту, что никому не расскажу, ты не в счет. Его отцу следовало бы знать: утенок не может стать орлом.

– И Руперт тебя послушался?

– Во всем, – радостно заявила Оливия. – Он едва держался на ногах – думаю, в будущем ему лучше пить только сидр, – но сумел отвесить поклон и не упасть, а потом ушел, так что никто и не заметил, что его два самых важных органа не работают.

Джорджиана вздохнула.

– Нельзя так говорить.

– Прости. Просто вырвалось.

– Подобные слова не подобает произносить леди.

– Ты прямо как мама. Довольно о моих недостатках. За всеми этими оживленными разговорами о твоем возможном превращении в герцогиню Сконс, мама упомянула о леди Сесили Бамтринкет?

– Какое странное имя. Нет.

– Так вот, герцогиня Сконс, автор «Зеркала для идиотов», видимо, согласилась со словами Кантервика и решила, что ты можешь стать подходящей парой для ее сына. А леди Сесили, которая, насколько я поняла, сестра вдовствующей герцогини, представит нас ее светлости. Но самое неприятное – нам придется встретиться с самой великой хранительницей приличий, герцогиней благопристойности…

– Перестань!

– Прости. – Оливия наморщила нос. – Когда я несчастна, то начинаю нести чушь. Знаю, это ненормально, но я просто не могу плакать, Джорджи. Предпочитаю смеяться.

– А я бы плакала. – Джорджиана легонько потянула прядь волос Оливии. – У меня слезы на глаза наворачиваются при мысли о том, как Руперт стягивает штаны.

– Это было хуже, чем я представляла. Но в то же время Руперт такой добряк, бедный дурень. В нем действительно есть что-то милое.

– Как хорошо, что ты можешь оценить его достоинства! – с наигранной веселостью произнесла Джорджиана.

Оливия насмешливо взглянула на нее.

– В любом случае, – поспешно добавила сестра, – подобная близость всегда оставляет чувство неловкости. Большинство вдов отзываются о ней с крайним пренебрежением.

– Подумай о Джулиет Фолсбери и ее Лонгфелло. Вряд ли она сбежала с ним из-за его познаний в садоводстве. Но поскольку на рассвете Руперт отправится на войну, нас с Люси отвезут за город на встречу с герцогом Сконсом и его матерью.

– Прекрасно. – Глаза Джорджианы потемнели. – Скорее бы увидеть выражение скуки на его лице, потому что придется сидеть рядом со мной.

Оливия легонько щелкнула ее по носу.

– Просто улыбайся ему, Джорджи. Забудь о правилах и смотри на герцога так, будто он тебе нравится. Кто знает, возможно, так и случится? Улыбайся так, словно ты свинья, а он корыто с едой, обещаешь?

Джорджиана улыбнулась.

## Глава 6. Проверка ее светлости начинается

Май 1812 года


После ужина, сидя в своем кабинете, Куин краем уха слышал, как собирались гости его матери. В прихожей было шумно, видимо, прибыла одна из кандидаток в супруги со своей спутницей.

Герцогу было любопытно, каких молодых особ выбрала на роль будущей жены его мать. В эту минуту на лестнице и под дверями кабинета раздался женский смех.

Похоже, молодая женщина не прошла испытание герцогини на предмет выражения невинной радости, поэтому на нее не стоило тратить время. Герцог снял сюртук и галстук, швырнул их на стул и сел у письменного стола.

Он на время отложил многочленные уравнения и обратился к проблеме света. С самого детства его занимал этот вопрос, когда он встретил слепого и понял, что для того весь мир погружен во тьму. Тогда он спросил учителя, существует ли свет лишь потому, что у нас есть глаза, но тот расхохотался. Он не понял вопроса.

Мгновение Куин смотрел из окна кабинета на сгущающиеся сумерки. Окна выходили на запад, и здесь были самые старые стекла во всем доме, толстые, как у бутылки, и мутноватые, чуть голубоватого оттенка. Куину они нравились, ведь он верил, что стекло скрывает разгадку тайны света.

В Оксфорде его учили, что свет представляет собой поток идущих в одном направлении частиц. Но через его старое стекло свет проходил в виде полос, совсем не похожих на струящиеся реки. Скорее это были волны, набегающие на берег, чуть изогнутые, пытающиеся приспособиться к несовершенствам стекла…

Свет представлял собой волну, а не поток частиц. В этом Куин был убежден.

Но как это доказать? Он снова уселся за стол и придвинул к себе стопку писчей бумаги. В радуге свет расщепляется на цветные полосы. Но радуга не имеет практической пользы. Ему нужно…

Когда он снова поднял голову, в доме царила тишина, и окно совершенно почернело. Мгновение Куин глядел на него, потом покачал головой. Сейчас надо думать о свете. Его отсутствие – совсем другой вопрос. Кроме того, по стеклу стучали струи дождя, весенний ливень. Вода состояла из частиц…

Ноги затекли, и Куин поднялся, чтобы размять их, но вдруг замер, услышав какой-то шум.

Вот опять, что-то вроде еле слышного стука молоточка в дверь. Уже слишком поздно, и никто не откроет. Клиз наверняка спит, и последний слуга уже удалился в свою комнату на четвертом этаже.

Куин схватил со стола масляную лампу, спустился вниз и распахнул тяжелую дверь. Из-за его плеча свет падал полосами в темноту, но снаружи никого не было видно, кроме расплывчатого белого пятна.

– Кто там? – крикнул герцог, держась подальше от струй, стекавших с крыши.

Пятно в темноте шевельнулось и бросилось к нему.

– Слава Богу, вы не спите, – раздался женский голос. – Я подумала, меня никто не слышит.

Она вошла в круг света, продолжая что-то говорить, хотя он уже не слушал. Было очевидно, что перед ним не простая леди. Казалось, она появилась из иного мира и была совсем чужой в Литтлборн-Мэноре. От одного ее вида у мужчин кружилась голова, словно сирена преодолела века и расстояния и очутилась на пороге дома герцога, чтобы свести его с ума.

Темные волосы струились по ее плечам, отчего кожа казалась полупрозрачной, будто светящейся изнутри. Герцог не видел, какого цвета ее глаза, но ресницы были длинными и влажными.

Тут он наконец заметил, что она стоит под дождем.

Герцог подхватил ее на руки и понес в дом, подальше от дождя. Она ахнула и начала было что-то говорить, но он поставил ее на пол и спросил:

– Что вы здесь делаете?

– Экипаж перевернулся, я не смогла найти кучера, и он не отвечал, когда я звала его, – дрожа, ответила она.

Куину было трудно слушать. Ее волосы, как нити мокрого шелка, облепили плечи. Платье намокло и пристало к телу, подчеркивая каждый изгиб.

Слишком поздно он понял, что ее прищуренные глаза выражают неодобрение.

– Вашему хозяину не понравится, что вы стоите здесь, болтая со мной, – резко произнесла она.

Она приняла его за слугу? Ну конечно, на нем не было сюртука и галстука, однако и в таком виде никто прежде не принимал его за кого-то, кроме герцога или, если речь идет о тех днях, когда был жив его отец, за будущего герцога. Он ощутил странную свободу.

– Болтая? – довольно глупо переспросил он. Эта вымокшая женщина выглядела удивительно умной в отличие от наивных девушек, с которыми он встречался в Лондоне.

– Я не… – Она резко замолчала. – Повторяю свою просьбу. Не могли бы вы позвать дворецкого? – произнесла она таким тоном, словно стискивала зубы.

Куину казалось, будто перед ним видение. Он слышал о подобном: мужчины внезапно теряли рассудок и могли даже поцеловать жену викария.

Он всегда считал, что подобная дерзость объясняется недостатком ума, но поскольку не собирался ставить под сомнение собственные умственные способности, вынужден был изменить взгляды. Хорошо, что русалка не жена викария, потому что иначе он бы поцеловал ее, позабыв об облеченном высоким саном супруге.

– Кажется, вы замерзли, – сказал он, заметив, как она начала стучать зубами. Неудивительно, что у нее такой сдавленный голос. Ей нужен был растопленный камин. Не раздумывая, Куин подхватил ее на руки.

Брюки тут же насквозь промокли, и Куин отчетливо понял, что его тело согласно с разумом. Если один вид этой женщины так возбудил его, то теперь ситуация стала только хуже. Она была великолепна – нежная, душистая, промокшая…

– Отпустите меня!

И словно в подтверждение ее слов, откуда-то снизу донесся пронзительный лай. Куин опустил глаза и увидел промокшую маленькую собачку с очень длинным носом. Она снова властно тявкнула.

– Это ваша собака? – спросил Куин.

– Да, Люси моя собака. Так вы отпустите меня?

– Ко мне! – позвал Куин собачку и обратился к даме:

– Отпущу через минуту.

Он направился было к гостиной, но тут же сообразил, что камин потушили на ночь. Однако в серебряной комнате Клиза была угольная печь.

– Куда вы идете? – с негодованием спросила женщина. – Кучер остался на улице и…

– Клиз вот-вот придет. – Ее губы завораживали: пухлые, ярко-розовые. – Он позаботится о вашем кучере.

– Кто такой Клиз? Погодите! Вы несете меня в комнату слуг?

– Не говорите мне, что вы одна из тех женщин, кто никогда не заходил в эту комнату. – Герцог прошел в дверь и придержал ее для собаки. – Ваша собака похожа на крысу с берегов Темзы.

– Люси не похожа на крысу! И какое это имеет отношение к делу? Я мисс Оливия Литтон, и я требую…

Оливия. Хорошее имя. Он посмотрел на ее ресницы и пухлые губы. Ее глаза были цвета зеленоватой морской волны или молодых весенних листьев.

– Отпустите меня, грубиян!

Куину не хотелось ее отпускать. Это было на него не похоже. Обычно его волновали только многочленные уравнения. Или свет. Но у мисс Литтон были такие прелестные округлости. Он мог бы держать ее на руках вечно. Особенно ему нравился мягкий изгиб ее спины. И пахла она восхитительно – дождем и цветами.

– Я сообщу вашему хозяину! – В голосе Оливии звучала угроза. Она говорила, как королева.

Куин бережно положил ее на диван и подбросил в печь угля. Заплясали желтые языки пламени, и ему удалось как следует разглядеть лицо Оливии. Она была в ярости: глаза сощурены, руки скрещены на груди, словно перед ней был разбойник, готовый напасть.

Герцог с радостью подтвердил бы ее опасения.

Собака вспрыгнула на диван и расположилась рядом с мисс Литтон. Она была чуть больше книги, но глаза свирепо блестели.

Между Люси и мисс Литтон было странное сходство, хотя, конечно, не касалось носа.

– Если вы сию минуту не приведете хозяина, я сделаю все, чтобы вас уволили. Выгнали без рекомендации!

В ответ на эту угрозу собака громко залаяла.

Герцогу потребовалось несколько минут, чтобы догадаться, что он сдерживает смех.

– Вы собираетесь меня выгнать?

Она вскочила на ноги.

– Хватит на меня так смотреть! Если бы ваши мозги были чуть больше мышиного члена, вы бы поняли, что я пытаюсь сказать вам нечто важное!

И тут герцог, к своему удивлению, рассмеялся. Его матери не понравились бы красочные выражения мисс Литтон.

– Я не могу потерять свое место. Оно принадлежит мне по праву рождения.

– Никакого слугу не потерпят в доме, если он переступает границы дозволенного.

Это прозвучало знакомо: подобное часто повторяла мать. Интересный контраст с «мышиным членом». Куин никогда прежде не встречал леди, которой были известны подобные слова.

Куин невольно шагнул к Оливии и снова вдохнул ее пьянящий аромат. Он ожидал, что она закричит, но этого не произошло.

– Я не слуга, – произнес он.

Их взгляды встретились. Все благоразумие и здравый смысл, на которые всегда полагался Куин, разом улетучились.

– А вы очень красивы, – добавил он.

И тут, словно перед ним была жена викария, а он внезапно потерял голову, герцог склонил голову и коснулся губ Оливии.

Они были мягкие и розовые, как малиновое пирожное, а поцелуй нежным, пока Куин не привлек ее к себе. Его будто охватило пламя, а поцелуй стал страстным и глубоким. Он чуть слышно застонал и коснулся рукой щеки Оливии – она была очень холодной. Он нехотя выпрямился.

– Я принесу вам одеяло.

Невидимая нить, на мгновение связавшая их, разорвалась. Ее глаза снова сверкнули негодованием. Куин понял, что прав: он мог прочесть Оливию, словно открытую книгу.

– Полагаю, вы и есть хозяин дома, – сухо сказала она. – Говорите, как герцог, но ведете себя совсем иначе.

– Разве это я говорил о мозгах размером с мышиный член? Последний раз я слышал подобные слова в пятилетнем возрасте.

Герцог зачарованно наблюдал, как щеки Оливии чуть порозовели, и она гордо вскинула голову.

– Леди Сесили и моя сестра остались под дождем. Почему бы вам не отправить людей им на помощь? А что будет с бедным кучером? Там холодно и сыро.

У нее были голос и осанка герцогини.

– Леди Сесили Бамтринкет? Моя тетя! На улице под дождем? – Куин наконец-то пришел в себя и позвонил в комнату Клизу, на кухню и на четвертый этаж. На всякий случай распахнул дверь и крикнул: – Клиз!

Мисс Литтон дрожала, обхватив себя руками. Куин собрался было снять сюртук, но обнаружил, что на нем нет ни его, ни жилетки. Неудивительно, что она приняла его за слугу. Джентльмен никогда не допустит беспорядка в гардеробе.

Куин схватил висевшую на стене ливрею, накинул ее на плечи Оливии и плотно обернул вокруг, хотя ему и было жаль, что ее роскошная грудь исчезнет под черной тканью.

– Что все-таки произошло? – резко спросил Куин.

– Это я и пыталась вам объяснить. Наш экипаж врезался в столб в конце аллеи. С леди Сесили все в порядке, но она ушибла лодыжку и ухо о подоконник. К счастью, мы с сестрой не пострадали, но кучера я нигде не нашла. Кажется, лошади тоже в порядке, хотя в темноте не видно.

Больше всего Куину хотелось подхватить свою промокшую гостью и усадить себе на колени. Он не хотел покидать ее.

Эта мысль неприятно поразила его. Однажды он уже испытал подобное.

Впервые встретив Еванджелину, он потерял голову. Она танцевала, изящная и радостная, словно подхваченная ветром, и Куин обезумел. Даже теперь, после стольких лет страданий и разочарования, он по-прежнему помнил то ощущение чуда.

И теперь мог снова поддаться чарам. Словно превращался в обезумевшего весной зайца, а ведь мать предупреждала, чтобы он не попадался в эту ловушку.

К тому же учитывая красочную речь мисс Литтон и то, что она позволила поцеловать себя человеку, которого приняла за слугу, она вряд ли может претендовать на роль герцогини Сконс в отличие от Еванджелины.

Герцог не хотел снова попасть под власть женщины. Или унизиться, став мужем той, для которой брачные узы ничего не значат. Он глубоко вздохнул и попытался взять себя в руки.

Он герцог Сконс. Эту молодую даму пригласили в его дом в качестве возможной кандидатки на роль его супруги, и она совершенно точно на эту роль не подходила. Вот и все.

Конечно, внезапный поцелуй говорит о необходимости найти любовницу. Обычно он не приветствовал подобным образом женщин, появлявшихся на пороге его дома, какой бы соблазнительный наряд ни был на них надет.

Герцог выпрямился.

– Мисс Литтон, надеюсь, вы меня простите, если я вас ненадолго оставлю.

– Конечно. – Оливия смотрела на него с изумлением и любопытством.

Он поклонился.

– Ваша светлость, – произнесла она, сжимая черный воротник ливреи. Наверное, ему показалось, но в ее голосе прозвучала чуть заметная насмешка.

Герцог молча направился к двери.

## Глава 7. Неподходящая! И это становится яснее с каждой минутой

Когда герцог исчез за дверью, Оливия глубоко вздохнула. Мысли разбегались. Кто бы мог подумать, что отсутствие сюртука способно так подчеркнуть мужские плечи? Сначала ей показалось, будто у герцога черные глаза, но потом она поняла, что они серо-зеленые, обрамленные удивительно длинными ресницами.

И он поцеловал ее. Оливия коснулась губ. Ее первый поцелуй. Она села, и Люси тут же вскочила к ней на колени. Платье и без того было мокрым, а маленькая собачка Руперта дрожала от холода, поэтому Оливия сунула ее за пазуху и плотнее запахнула свое одеяние.

Она думала, что после объявления их помолвки Руперт поцелует ее. Конечно, она не мечтала об этом, но он не сделал ни малейшей попытки. Очевидно, отец не сообщил ему, что поцелуи тоже являются частью брачного союза.

Герцог же поцеловал ее так, словно имел на это право. Как будто был ее женихом. И он сказал, что она красива. Оливия плотнее запахнула полы ливреи и задумалась. Конечно, ей и прежде делали комплименты. Однажды она должна была стать герцогиней, и время от времени мужчины неискренне льстили ей.

Однако герцог Сконс не имел понятия о ее будущем статусе, когда назвал красивой. От этой мысли в сердце словно загорелась искорка.

Но тут же мысли Оливии завертелись в противоположном направлении. Она никогда не видела таких волос. Черные как ночь, если не считать одной белой пряди надо лбом, и свободно спадающие на плечи. Видимо, ее визит выдернул его из постели. Днем скорее всего он стягивал волосы на затылке.

Люси слабо фыркнула, и когда Оливия опустила глаза, то увидела, что из-под ее платья просвечивают ноги. Возможно, поэтому герцог так пристально смотрел на нее. Она терпеть не могла надевать корсет, когда предстояла дальняя поездка в экипаже, но обычно там ее никто не видел, кроме сестры.

Как только Оливия заглянула под накинутую одежду, чтобы проверить, не просвечивает ли ее грудь, в дверях появился мужчина средних лет, одергивая ливрею на правом плече.

– Что случилось? – чуть задыхаясь, спросил он. – Боже, кажется, вы чуть не утонули! Деревенский мост снова ушел под воду?

– Деревенский мост?

Когда мужчина услышал ее голос, его поведение мгновенно изменилось. Он выпрямился, и, казалось, все его лицо застыло. Из раздраженного, невыспавшегося человека он превратился в дворецкого знатной семьи.

– Пожалуйста, примите мои нижайшие извинения, – поклонился он. – Я Клиз, дворецкий. Увидев вас в серебряной комнате, я решил… Что-то случилось?

В дверях появились два лакея в наспех накинутых ливреях.

– Наш экипаж наехал на стойку ворот, – объяснила Оливия. – Леди Сесили Бамтринкет повредила лодыжку. С ней ничего страшного, но кучер, по-видимому, слетел с сиденья. Я не смогла его найти. Я звала, но никто не ответил, поэтому мы с сестрой решили, что мне надо постучать в дом, пока она остается с леди Сесили.

Внезапно она почувствовала себя ужасно уставшей.

– Я мисс Оливия Литтон, и как бы мне не хотелось беспокоить ее светлость, но нас здесь ждут.

– Ваши комнаты уже готовы, – заверил ее дворецкий. – Прошу вас, следуйте за мной, мисс Литтон, и я отведу вас наверх. Полагаю, служанки с вами нет?

– Было еще два экипажа со служанками и сундуками, но скорее всего они отстали.

– Наверное, они проехали поворот в темноте. Такое случается, если кучер прежде не был в поместье. – В дверях возникли новые слуги, и дворецкий быстро отправил их выполнять разные поручения. – Миссис Снаппс, экономка, пришлет вам служанку, мисс Литтон. А я распоряжусь приготовить горячую ванну и подать напитки, возможно, легкий ужин, если пожелаете.

– А как же леди Сесили и моя сестра? – спросила Оливия. – Я не могу спокойно лечь в постель, не убедившись, что они в безопасности. Не говоря уже о кучере, который, возможно, мертвый лежит в канаве. А еще лошади.

– Я пошлю…

Но не успел дворецкий отдать распоряжения, как в прихожей послышался шум. Оливия вскочила на ноги. Люси спрыгнула на пол, ливрея соскользнула с плеч Оливии, и она увидела, как взгляд дворецкого на мгновение в ужасе скользнул по ее груди.

Наряд Оливии ничего не скрывал. Намокшая ткань облепила грудь, подчеркивая ее форму и соски. С пылающим лицом она поправила одежду и прошла мимо Клиза.

Посреди прихожей стояла леди Сесили, опираясь на насквозь промокшего герцога и Джорджиану. Всегда такая утонченная, сестра Оливии сейчас выглядела жалко.

Оливия про себя отметила выдающиеся скулы герцога, еще более подчеркнутые намокшими волосами. А мокрая насквозь рубашка ничего не скрывала: тонкая материя облепила мускулистые плечи, и Оливия с трудом отвела взгляд. С чего ей разглядывать мужчину, за которого собирается замуж ее сестра?

Клиз вышел, хлопнув дверью, и все повернулись в сторону Оливии.

– Дорогая, ты настоящая героиня! – воскликнула леди Сесили. – Бросилась одна сквозь бурю! Ты же могла утонуть. Хотя, конечно, это довольно приятная смерть. В любом случае лучше, чем быть повешенным. – Она похлопала герцога по руке. – Мисс Литтон, это мой племянник.

Прическа леди Сесили выглядела как гнездо ласточек, но если не считать поврежденной лодыжки, она почти не пострадала.

Оливия присела.

– Для меня большая честь снова вас встретить, ваша светлость.

– Мы с мисс Литтон уже виделись, – объяснил герцог тете. – Из-за моей неряшливой одежды она приняла меня за слугу.

Наверное, Оливия сошла с ума, когда пришла к подобному умозаключению. Даже без сюртука и галстука было в нем нечто непоколебимо аристократическое. Должно быть, с ним случилось небольшое помутнение рассудка, прежде чем он снова вернулся в свое обычное состояние.

Теперь же он выглядел как настоящий герцог: в нем не было ни намека на мужчину, который рассмеялся над ее неудачным сравнением. Перед ней был словно портрет аристократа, надменно глядевшего на нее сверху вниз.

– Прошу прощения за свою ошибку, ваша светлость. – Оливия сделала почтительный реверанс.

– Удивительно, как ты его сразу не узнала, – радостно заметила леди Сесили. – Мне всегда казалось, что Сконсов можно отличить по особому прищуру глаз. Этим отличаются даже незаконнорожденные дети.

Возможно, глаза герцога не были прищурены, но их серо-зеленый цвет поражал воображение. Холодный, чуть презрительный взгляд. Как будто это она вынудила его поцеловать себя.

– Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, леди Сесили.

Джорджиана ахнула и закашлялась.

– Моя сестра хочет сказать, вы выглядите как настоящий Сконс.

– Это я и имела в виду. – Оливия улыбнулась в застывшее лицо герцога. – Теперь я узнаю этот прищур где угодно.

– Рад видеть вас в своем доме, мисс Литтон, – сказал герцог, игнорируя замечание о глазах. Оливия подумала, что он нередко отмахивается от подобных глупостей. – Полагаю, вы, леди Сесили и ваша сестра у нас надолго задержитесь. Моя мать, вдовствующая герцогиня, с радостью примет вас завтра утром, к тому же к нам заедет мой кузен, лорд Джастин Фибр, прежде чем вернуться в Оксфорд.

У герцога был глубокий голос, намного ниже, чем голос отца Оливии. Очень мужественный. Она с трудом отбросила эту мысль.

Джорджиана подошла к Оливии и слегка ущипнула ее.

– Зачем ты смеешься над герцогом? – прошептала она. – Он вовсе не щурится!

– Кучера нашли в канаве в целости и сохранности, – сообщила леди Сесили. – От него несло джином. Гнусный пьяница. Из-за него мы могли погибнуть в экипаже, и нас бы съели стервятники.

– Прямо в экипаже? Это было бы очень странно, – заметил герцог.

– Удивительно, как мы не въехали в реку. Или в почтовую карету. Прежде чем садиться в экипаж, надо было осмотреть ногти кучера. Вам известно, что мужчины с длинным ногтем на мизинце любят выпить?

– Герцог повел себя крайне необычно, – шепнула Оливия сестре. – Он… Расскажу позже.

– Надеюсь, ты не сказала ничего неподобающего, – простонала Джорджиана.

– Нет! Вообще-то да, но я расскажу тебе все потом. Ты в порядке, Джорджи? Кажется, леди Сесили свалилась прямо на тебя.

– Еще пять минут в экипаже с леди Сесили, и меня можно было бы отправлять в сумасшедший дом, – чуть слышно шепнула Джорджиана.

Оливия сжала ее руку. Все пять дней в экипаже они спасались, играя в детские игры: спорили, сколько раз леди Сесили упомянет свою дорогую подругу, леди Джерси, одну из покровительниц «Олмака». Так же они спорили, сколько раз их мать процитирует «Зеркало комплиментов».

– Не думал, что между характером мужчины и его ногтями может быть связь, – обратился герцог к леди Сесили. Оливия могла бы сказать, что у его тетушки полно странных теорий о связи характера и пищеварения. Сама она не верила ни в одну из них.

– Это истинная правда, – заверила племянника леди Сесили. – Полагаю, на это прежде всего смотрят сыщики перед поимкой преступника.

– Я тоже часто слышала, что прищуренные глаза могут многое рассказать о характере, – заметила Оливия. Ей очень хотелось дернуть герцога за нос, чтобы стереть с его лица это неумолимое выражение. Однако она не посмела проверить, как он среагировал на ее замечание, поэтому поспешно спросила:

– Экипажи с багажом и служанками уже появились?

– У меня в чемодане было новое платье, – тут же отозвалась леди Сесили. – И хотя ты никогда не был при дворе, нетрудно понять, как бы сильно мне хотелось вернуть мои отделанные бахромой перчатки. Я надевала их на встречу с испанским послом, и он сделал мне комплимент, хотя не знаю точно, какой именно, поскольку он не говорил по-английски.

Когда леди Сесили умолкла, чтобы перевести дыхание, рядом с ними возник Клиз.

– Пока экипажей с прислугой не видно, мисс Литтон. Я позволил себе выделить всем по служанке, которые с радостью вам помогут.

– Но мне нужна моя служанка, – быстро произнесла леди Сесили. – Только Харриет может меня накрасить. Знаете, как говорят. – Она пристально посмотрела на Оливию и Джорджиану из-под мокрых волос. – «Женщина, миновавшая пору расцвета в двадцать лет, увядшая в двадцать четыре, стара и несносна в тридцать». Милые мои, вам ведь еще нет двадцати четырех лет?

– У нас есть еще один год, прежде чем увять, – заметила Оливия.

– Рад это слышать, – неожиданно вставил герцог. – Возможно, мои прищуренные глаза указывают на последнюю стадию упадка.

Оливия приподняла бровь. В его глазах был еле заметный блеск. Неужели он пошутил? Какой необычный человек!

– Упадка! – возмущенно вскрикнула леди Сесили. – Разве мы можем согласиться с этим сравнением? Мужчины не увядают.

Оливия рассердилась.

– Леди Сесили, почему это мужчины не увядают?

– Они тоже увядают. – Леди Сесили было не так-то легко сбить с толку вопросом, выходящим за грань ее познаний. – Даже истлевают, а ведь это то же самое? Мистер Бамтринкет всегда говорил, что мужчина, который ни на что не способен, давно истлел.

Оливия чуть не прыснула, но остальные встретили замечание леди Сесили молчанием. Она украдкой взглянула на герцога и снова заметила в его глазах тот же блеск. Он выглядел совершенно спокойным, но, возможно, смеялся в душе.

Хотя вряд ли у человека с таким добродетельным лицом может быть чувство юмора. Скорее всего он воспитан в соответствии с принципами «Зеркала для чванливых гордецов». Его отучили смеяться еще в раннем детстве.

– В любом случае, – снова заговорила леди Сесили, – мой племянник известен во всем королевстве благодаря своему умению работать с цифрами. Он просто творит с ними чудеса, лучше, чем любой счетовод. Невероятно умные вещи!

– Для меня большая честь познакомиться с известным математиком, – произнесла Джорджиана.

Оливия оглянулась и с легким недоумением заметила, что ее сестра улыбается герцогу. Конечно, ему бы и в голову не пришло, что в улыбке Джорджианы сквозило снисхождение. Ведь он же герцог. Они прекрасно подходили друг другу. Отвратительно думать, что она, пусть и не желая того, поцеловала своего будущего зятя.

На улыбку Джорджианы герцог среагировал так, как и предполагала Оливия. Его взгляд заметно смягчился.

– Леди Сесили преувеличивает, мисс Джорджиана. – Как странно, что он мог скромно умалчивать свои заслуги и при этом сохранять такой гордый вид.

– Вам не следует стесняться, – не сумела удержаться Оливия. – Умение считать очень полезный навык. И как смело было признаться в своем интересе к этому делу, принимая во внимание ваш высокий статус, ваша светлость.

Джорджиана чуть слышно простонала. Герцог перевел взгляд на Оливию.

– Большинство герцогов не смогли бы разобраться в простейших дробях, – закончила она и одарила его взглядом, в котором не было ни намека на почтительность.

– Возможно, нам стоит отправиться в комнаты, приготовленные Клизом? – предложила Джорджиана, незаметно ткнув Оливию локтем в бок.

– Да, конечно, – согласилась та, чувствуя себя немного пристыженной. Снова то же самое. Как только Оливию выводили из себя чрезмерные проявления приличий, она мгновенно забывала все хорошие манеры, которым пыталась научить ее мать. – Прошу вас, Клиз, – произнесла она, поворачиваясь к дворецкому.

– Я не уйду, пока не выпью теплого молока с коньяком, – объявила леди Сесили. – Я делаю так со своего тринадцатого дня рождения, и могу вас уверить, это сильно помогает пищеварению. Мне удалось избежать многих болезней, потому что я каждый вечер прочищаю желудок.

– Уизерс, поскорее принесите в комнату леди Сесили горячее молоко и коньяк, – приказал Клиз, направляясь к лестнице. – Прошу следовать за мной, леди, и я отведу вас в ваши комнаты.

– Тебе придется мне помочь, племянник. Только пусть сначала юные дамы поднимутся по лестнице.

Когда они с сестрой оказались на верхней ступеньке мраморной лестницы, Оливия не выдержала и обернулась. Она ощущала на себе пристальный взгляд герцога.

Тут же ей в голову пришли шутки о сатирах. В лице герцога было что-то свирепое и властное. Выдающиеся скулы, глаза, прожигающие насквозь…

Оливия терпеть не могла бородки, но не могла не признать, что необычному лицу герцога пошла бы борода. Его волосы уже подсыхали, и белая прядь упала на лоб.

– Оливия, – позвала Джорджиана.

Та нехотя обернулась.

Конечно, Джорджиана, с ее прекрасными манерами, не разглядывала герцога с лестницы. Она сделала реверанс и одарила его и леди Сесили дружелюбной улыбкой. Сурово поглядела на Оливию, словно приказывая ей следовать за собой, повернулась и пошла за Клизом.

Впервые в жизни Оливия мечтала, чтобы у нее была фигура сестры. Джорджиана выглядела стройной и элегантной даже в промокшем платье.

Сама Оливия казалась себе похожей на ломоть хлеба, завернутый в грубое сукно, с приставшим к ногам подолом. И конечно, у нее не было таких стройных ног, как у сестры.

– Я обопрусь на тебя, племянник, – сказала леди Сесили. – Не надо нести меня по лестнице, словно груду белья.

Оливия быстро пошла по коридору, намереваясь скрыться в комнате, пока герцог не увидит ее намокшее платье сзади.

– Не обижайся, но твои волосы выглядят несколько растрепанными, – заметила леди Сесили. – Мой муж на ночь всегда надевал маленькую сеточку. Слуга найдет тебе такую, племянник, я его попрошу.

Оливия усмехнулась при мысли о герцоге в сеточке для волос. Она обернулась и…

Их взгляды встретились.

Его лицо казалось высеченным из гранита, лишенным всяких эмоций. Но глаза… Они были совсем иными. Он не отводил от нее взгляда, и она могла поклясться, в его глазах было… желание?

Оливия тряхнула головой и поспешила за сестрой по коридору. Конечно, это не могло быть желание. Разве кто-нибудь мог желать ее?

Пухленькую девушку, отнюдь не юную, помолвленную с наследником герцога. Ей не стоит об этом забывать.

Желание! Оливия чуть было не фыркнула.

Чего вообще мог желать герцог? Весь мир был у его ног, и он мог обладать всем, чем пожелает. Так будет и у нее, когда она станет герцогиней.

## Глава 8. О качествах сказочного принца

На следующее утро Оливию разбудил скрип открывающейся двери. Она не знала, который сейчас час. Вдовствующая герцогиня предпочитала старомодную постель, и Оливии казалось, будто она спала в пещере. Сам воздух вокруг нее был голубым от муарового шелка, украшавшего постель.

– Нора? – сонно спросила она. Накануне вечером появилась ее служанка. Оказалось, экипажи с прислугой проехали мимо указателя на Литтлборн-Мэнор и сделали несколько лишних лиг, пока кучер наконец не остановился и не спросил дорогу.

– Это я, – раздался радостный голос. Джорджиана раздвинула шторы, и одеяло осветилось ярким солнцем.

Оливия чуть слышно застонала.

– Который час?

– Начало двенадцатого. Ты проспала завтрак, но должна спуститься со мной ко второму. Там будет герцог.

Оливия зевнула и прислонилась к резному изголовью кровати.

– Ни за что не упущу возможность снова услышать этот снисходительный тон. – По правде говоря, думая о герцоге, Оливия представляла себе отнюдь не его покровительственное отношение. Она не привыкла рано вставать, но сделала бы исключение и спустилась к завтраку, если бы…

Конечно, герцог не поцелует ее снова, да и она ему больше этого не позволит. Скорее всего страсть вскружила ему голову, ведь Оливия была практически голая. И все же она понравилась герцогу.

От этой мысли стало радостно. Оливия всегда чувствовала себя толстой, но, кажется, герцог этого не заметил. Он не смотрел на нее с таким видом, словно ей надо бы сбросить несколько стоунов.

– Оливия! – Джорджиана полностью раздвинула шторы и присела на край кровати. – Какая прекрасная поездка.

– Не сядь на Люси! – вскрикнула Оливия.

Джорджиана потрогала клубок под одеялом.

– Ты позволяешь этой собаке спать в постели? Я слышала, некоторые спят поверх одеяла, и всегда считала, что это негигиенично.

Оливия пожала плечами.

– Руперт сказал, она любит спать в кровати, и вчера вечером сама залезла под одеяло. К тому же она может согреть мне ноги.

– Ты вообще слышала, что я сказала? Разве он не замечательный? – Джорджиана сидела, выпрямившись, сложив руки на коленях и изящно скрестив ноги, но через некоторое время подтянула колени к груди и легла на кровать. На ее лице сияла счастливая улыбка. – Все, о чем я так мечтала.

– Правда? – Оливии казалось, будто ее мысли стали вязкими.

– Высокий и такой красивый. И еще умный, Оливия! Настоящий математик, а не какой-то счетовод. – Она чуть наморщила лоб. – Ты должна постараться быть вежливее. Что, если он тебя невзлюбит и нас попросят уехать? Больше я никогда не встречу такого, как он.

– Не буду, – механически отозвалась Оливия. – То есть ладно. Буду лебезить перед ним. – Конечно, Джорджиане понравился Сконс. Он был для нее идеальной парой: обладал титулом, манерами и умом. А Джорджиана такая утонченная и намного красивее Оливии.

– Я и подумать не могла, – задумчиво протянула Джорджиана. – Я никогда не верила, что когда-нибудь встречу свою любовь. А он был рядом все это время. Такой изысканный, такой умный и… – она хихикнула, – вчера он был так красив в промокшей одежде.

Оливия кивнула. Сестра говорила правду.

На лице Джорджианы появилась лукавая улыбка, какой прежде Оливия никогда не видела.

– Это ужасно, но ты обратила на него внимание, когда он вернулся в дом?

– Нет, – солгала Оливия.

– Его брюки намокли, и, кажется, я понимаю, почему Джулиет Фолсбери сбежала со своим Лонгфелло!

– Кто ты и что сделала с моей сестрой? – со смехом спросила Оливия. – Не ударилась ли вчера головой, Джорджи? Хорошо себя чувствуешь?

– Прекрасно, и я никогда не была так счастлива. Меня беспокоишь только ты.

– Я? – Оливия нахмурилась. – Разве я была так невежлива со Сконсом? Я лишь слегка поддразнила его. Не думаю, что он обратил на это внимание. – К счастью, ее сестра не знала про поцелуй.